Квартира родителей встретила его запахом корвалола и старости. Отец, когда-то крепкий мужчина, работавший на стройке в любую погоду, теперь казался уменьшенной, хрупкой копией самого себя с вечно ноющими суставами. Он сидел в кресле, укрыв ноги пледом, и его руки, лежащие на коленях, непрестанно дрожали.
— Пришёл… — прошамкал он, пытаясь улыбнуться. — А мать спит. Совсем замаялась со мной, Мишка.
Михаил присел на край обшарпанного дивана. На стене висела его детская фотография. Он там смеётся, верхом на плечах у отца. В то время мир казался огромным и безопасным.
— Как ты, пап?
— Да что я… Живой пока. Ты вот скажи, чего в глазах такая темень? Опять с Маринкой лаетесь?
Михаил опустил голову. Ему было стыдно признаться, что он не справляется даже с собственной жизнью, в то время как отец в его возрасте строил дома и тащил на себе всю семью, не жалуясь.
— Всё нормально, пап. Просто немного устал. Знаешь, как это обычно бывает…
— Гляди, устал он…
Отец тяжело вздохнул, и в этом вздохе не было осуждения, только бесконечная жалость.
— Жизнь, сынок, она как река. Если перестанешь грести, то утянет под корягу. А ты, похоже, надежду давно потерял.
Выходя из подъезда, Михаил почувствовал, как на него наваливается тяжесть всех невысказанных слов. Чувство вины грызло его. Он ненавидел себя за то, что визит к родителям стал для него тяжкой обязанностью, а не потребностью сердца.
Шаги становились все тяжелее. Михаил понимал, что где-то глубоко внутри он давно потерял надежду, как говорил отец, и это было самым страшным. Как найти силы жить дальше?
Ноги сами принесли его в «Яму», так местные называли район старых двухэтажек у промзоны. Здесь фонари не горели вовсе. Свет давали лишь редкие окна и фары проезжающих машин такси, которые предпочитали здесь не останавливаться.
Она стояла не под фонарем, а в глубокой тени кирпичной арки. Михаил сначала даже не понял, человек это или игра теней. Только огонек сигареты пульсировал в темноте, как маленький маяк. Он хотел пройти мимо, но странное чувство, будто ледяная игла вошла в основание шеи, заставило его замереть.
Он обернулся. Девушка вышла из тени. Под курткой на ней было нелепое, слишком легкое платье, которое, казалось, должно было промокнуть насквозь под этим ливнем, но… Михаил моргнул. Ему показалось, или капли дождя огибали её, не касаясь ткани? Вокруг воздух словно дрожал, как над раскаленным асфальтом, хотя на улице было едва выше нуля.
— Ты громко думаешь, — произнесла она.
Голос оказался низким, с хрипотцой, но в то же время чистым, как звон колокольчика в пустой комнате.
— Что? — опешил Михаил.
— Твои мысли. Они шумят. «Зачем всё это?», «Когда это кончится?», «Лучше бы меня не было». Слишком громко. Мешаешь слушать дождь.
Она сделала шаг к нему. Её глаза в полумраке казались абсолютно черными, без белков, но когда луч света от проезжающей машины скользнул по её лицу, они вспыхнули невозможным, прозрачно-золотистым цветом.
— Ты работаешь? — глупо спросил он, просто чтобы нарушить эту наступившую неловкую паузу.
Она рассмеялась, и от этого смеха у него мурашки побежали по спине. Это был смех существа, которое видело слишком много смешного в человеческих трагедиях.
— Работаю? Можно и так сказать. Я собираю мусор. Тот, что люди выкидывают из своих душ. Ты вот принес целый мешок. Хочешь сбросить?
— Ты странная, — прошептал он.
— А кто не странный? — ответила она, затягиваясь сигаретой.
Дым, выходящий из её рта, не растворялся, а застывал в воздухе причудливыми фигурами, напоминающими перья, прежде чем исчезнуть.
— Знаешь, я видела этот город, когда здесь было болото. Я видела, как строили эти дома на костях, и как люди заселялись в них, принося с собой свои маленькие, липкие страхи.
«Она сумасшедшая?»
— Как тебя зовут?
— Имена — это ярлыки. Вы лепите их, чтобы владеть вещами. Но если тебе так проще… Зови меня Лилит. Или Ева. Или просто Эй, ты. Какая разница?
Она подошла вплотную. От неё не пахло дешевыми духами, табаком и даже алкоголем. От неё пахло зелёным лугом после дождя, утренними цветами. Отчего-то именно такие образы пришли сразу в голову.