– Эхх, – как от невыносимой зубной боли застонал ветеран и сжал виски ладонями. – Жрут меня эти воспоминания. По кусочкам жрут и душу рвут. Ни курить ни пить уже не могу. Опять я весь там. В прошлом.
К утру добрались до точки, расположились. На случай, пути отхода проработали. А дорога в окружении гор одна, и та как на ладошке.
Напрягло.
Обложили далеких стратегов богатствами русского языка.
Рассвет.
Ждем.
Холодно мать ё, руки заледенели и через полчаса уже не гнулись. Может, вокруг и нет никого, кроме идущих сюда тринадцати крестьян, а может, на склонах гор – схроны, пещеры, укрепленные позиции и пристрелянные огневые точки.
Хорошее, для них, место.
Гиблое, для нас.
– Окопаться в глубину, – нахмурился кэп.
Куда копаться?
Промерзший, предательский грунт не позволяет углубиться и спрятаться. Камни, сплошные, намертво склеенные льдом камни. Расковыривали штык-ножами, сантиметр за сантиметром вгрызались в чужую землю, лишь бы исчезнуть с глаз.
Упрямый ветер не стихает, лезет под афганку и худое нательное белье, колет шилом. От стылой земли холод забирается в душу и вымораживает до костей.
Холодно.
Мерзнем.
Группу ждем.
Дождались.
Появилась, голубчики…
Вдохнули облегченно – не придется в сосульку превращаться. Покончим с этим делом и обратно, на базу!
На тропе, между тем, шел второй, третий, десятый… двадцатый!?
Аллахаихмамуять, тридцатый появился, их же тринадцать должно быть? Сороковой, пятидесятый – конца не видно! Идут легко – тренированные, сволочи. На местных не похожи – арабы, скорее всего, наемники.
У капитана усы повисли.
Что за группа – мигрирующее бандформирование в хрен его знает сколько стволов? Подготовленных, с минометами и вооруженными до ушей.
Не факи-фуяки.
Шансов – ноль.
Старший в мою сторону повернулся, шепчет:
– Может, права разведка – отряд самого Ахмад Шаха? Слишком хорошо вооружены, экипированы и организованы.
– Права? – прошипел я. – Они нам тринадцать басмачей обещали, а тут – армия!
Лежим, дрожим.
Отряд в трехстах метрах от нас лагерем стал. Посты выставили по периметру, на горы смотрящие полезли, с высоты видно любую мелочь. Теперь и захочешь, не уйдешь. Знают, что делают, профи. Хорошо сидят, отдыхают, сейчас вкусно кушать будут, баранина жареная – ароматный дым по ущелью стелется, нам такое и не снилось.
Гады.
Час лежим, два. Три. Пять. Погода замечательная – дождь со снегом. Видимость портится – хорошо. Оно бы ничего, на часик-два. Но, подмокли, а чуть позже промокли насквозь и застыли окончательно.
Ничего тебе не дается даром. За все придется платить. Пришли забирать чужие жизни, а вскоре, возможно, отдадим свои. Лишь бы не за так. Превращаемся в сосульки. Медленно, но верно. Из всех благ на Земле только о тепле и кипятке мечтаем.
Ты можешь выдержать жуткий холод час.
Два.
Но, не двигаясь, ты замерзаешь напрочь.
Насмерть.
В пальцы и ноги вонзаются иглы, расползаются, раздирая плоть и поднимаются выше, проникая всюду. Все тело ломит, кажется, каждая клетка взрывается изнутри, а в голове бухают бомбы. Постепенно ты устаешь от постоянной боли, веки закрываются все чаще, мир суживается, схлопывается и мутнеет.
В этот момент капитан выдергивает тебя из спасительной дремы:
– Не спать, суки! Суки, не спать!!! Если еще раз увижу – сам башку отрежу!
Действовало!
День прошел. Прошел – слово не то. Тянулся, как резиновый, сволочь, года жизни пожирая. Казалось бы – всего день. Но за эти двенадцать часов, глаза у многих погасли, лица осунулись, постарели и почернели.
Время исчезло.
Как мыши в норе – ни шевельнуться, ни покакать, ни пописать. Холод выматывает, тело немеет, мысли исчезают и болит каждая клеточка.
Терпения – ноль. Кости ломит. Нервы на пределе. Ступни заледенели и примерзли к подошвам. Внутри кипит.
Пить хочется, у нас всего-то по две фляги на брата. Кто делится водой и галетами, кто – нет, для себялюбимого бережет. Вся сучность человеческая за один день вылезла.
Сразу выяснилось – кто есть что.
Ночью уходить надо, иначе перемерзнем насмерть. Она, смертушка, всегда рядом, а сейчас все ближе с каждым часом.
Смотрю на заводилу нашего, всегда веселого Злобина, а он весь день молчком, о своем думает.
Под вечер, живот у него свело.
– Не могу, – поднял голову, – больше, сейчас брюхо лопнет.
Капитан рыкнул в ответ:
– Сри под себя, зараза, полезешь куда – убью!
– Не приучен я лежа кекать, – уперся как носорог, разве что рогом землю не роет.
Только темнеть начало, как нежданно-негаданно шквал принес сорванный горный цветок.
Он беспокойно метался, описывая круги, и казалось, ярким праздником жизни вальсировал в безжизненном ущелье. Резкие порывы ветра неожиданно прекратились, и яркие лепестки, покружившись вертолетиком, упали перед носом Злобина.