В сердце екнуло. Я голову поднял, а на небе – не облачка. Цветок? Зимой? Откуда занесло? Не знаю, но мурашки нехорошие по телу поползли.
– Олегыч! – еле слышно кричу тезке, – знак это, не высовывайся!
– А-а, – отмахнулся он как от надоедливой мухи, метров на двенадцать отполз, присел, снял штаны, и…
Лежим, всей группой наблюдаем, меня в пот бросило. Крутится в голове его вечерний приход.
Вчера еще понятно стало, человек – труп. И в три дня ему конец будет. Это заранее видно, хочешь – верь, хочешь – нет. Понять одно, а принять такой поворот – совсем другая манная каша.
А тут, ему, приспичило… Из всей группы только ему.
Наблюдаем. Дышим через раз. Ждем.
В наступившей давящей тишине, у доктора неожиданно глухо хлюпнуло в животе, тело подбросило, и он закричал так, как не мог, никогда не мог кричать человек.
С всхлипом и стоном из самых глубин исходящим. Жутким, до костей пробирающим.
И только тут хлопок выстрела СВД до нас долетел.
Снайпер. Метров 300.
– За что-о-оо!? – оглушительно разнеслось по ущелью.
Столько было в этом жутком крике отчаяния, невыносимой боли, безысходности и обиды.
– За что-о-о… – еще раз разорвал наступившую тишину крик. Он кричал не зная, что его уже убили и Злобина уже нет, и никогда больше не будет.
– За что-о? – кровавыми пузырями хрипел Олежка, и так хотел договорить все, что не успел сказать.
Ему еще казалось, что сейчас ему ответят, подбегут, чудом выдерут изнутри этот проклятый, полыхающий огнем кусок металла, и спасут от безумной, невыносимой боли… И тогда, будущее – случится, а не кончится так нелепо на чужой, промерзлой земле.
Через три секунды его подбросило второй раз. Брюхо, как минуту назад и предсказывал хозяин, лопнуло, и вечер пропитался страхом и смрадом.
Крик резко оборвался, как не было. Тихо всхлипнув, боец за справедливость затих навсегда.
…Не успел. Не успел…
Валится молча, мешком, с открытыми глазами.
Здоровый, классный парень, с белоснежной улыбкой и кулаками способными уронить троих. А тут – изорванное тело и конец всего.
В наступившей тишине стало слышно, как замерло его сердце. Лежит, молчит, с укором на нас смотрит.
Все…
А мы – что?
В землю вросли, за бугорки прячемся, переглядываемся меж собой, на Злобина глаза поднять боимся. Знаем – приподнимешь голову, в ней через секунду на одну дырку больше станет, и каша вместо мозгов. И мама выплакивать глаза будет, а больше никто и не вспомнит.
Страшно…
Откуда, с-с-сука, стрелял? Сверху, или с базы? Не с базы, оттуда не заметили бы. Значит, с высот.
Суета в лагере началась, ракеты в воздухе. Попробуй нос высунуть.
В нашу сторону человек сорок быстренько выдвинулись. Смерть все ближе.
И правильно так: первая группа пятьдесят метров цепочкой один в один пробежала – залегла. Пока первая стволами в нашу сторону щерится, вторая пошла. Как мураши. Шустро подкатываются, но без суеты. Отработанно.
Минометы захлопали, пока чуть позади – отход нам отсекают, грамотно. Все плотнее и плотнее. Значит, с горы по рации координируют куда бежать и стрелять.
Мина летит, ты вой приближающийся слышишь, и заранее примерно знаешь, куда хлопнет и какая каша красная с грязью и дерьмом, там через пару секунд будет. После третьего залпа, когда рядом совсем земля вздыматься начинает – штаны мокрые.
Кэп шепотом приказал броник скинуть – 15 кг в беге за жизнь аргумент весомый. Оставить только боекомплект и желание выжить, ничего больше.
Время!!!
На Злобина на прощание глянули, и по газам!
Группа друг дружке в затылок, шаг в шаг, и понеслось: бухает замерзшими копытами, только брызги вокруг!
«Письмо Гальке», – осенило меня. – Обещал же Олежке вчера!
Колобком подкатился, дергаю хирурга на всякий случай: случаются чудеса, вдруг живой? А у Олежки взгляд удивленный. Смотрит на меня укоризненно, будто спрашивает – зачем ты дергаешь, за что со мной так? Что же ты, брат, меня не отговорил?
– Был человек, раз, и нет его! И Галька осталась вдовой, и дети не родились, и жизни нормальной не увидел, – отвел от окна взгляд афганец. – Прячусь за ним, телом его прикрываюсь, думаю – гребаная жизнь!!! Зачем мы здесь, ради чего такого парня не стало? Собрался, зубы стиснул, на груди у него нащупал жесткий прямоугольник – там все спрятано. Трясущейся рукой из внутреннего кармана достаю, чувствую, жжет меня прицел, целится, с-сука, сейчас пальнет! Выдернул книжку мокрую от крови, откатился, на всякий случай – щелк! И от камня, за которым я только что прятался – кусочки по закоулочкам. Чуть зрения не лишился, всю голову посекло.