Снежинки прикрывали грязь, ужасы и пятна крови, и делали мир чуть чище и светлее…
Свет дарил надежды…Или казалось так на грани миров?
Знаешь, что такое умирать от нестерпимой боли? В двадцать лет? Когда никто тебе не поможет?
Двадцать лет – это много…
Месяц назад мне исполнилось двадцать, я еще ничего не понял в своей жизни, и жизни чужой страны живущей в прошлом. Час назад, моего друга разорвали пули снайпера, навсегда оборвав желания и планы. А еще одного, только что превратили в кровавый дождь. Для них не будет встреч и не родятся дети. И не будет посиделок с рассказами, что было и как тебе повезло. Ничего не будет. Лишь чужая земля, и бесконечная боль мамы. До самой до.
В свои двадцать я чувствовал себя видевшим все. Почти все. Ни любви, ни радости семьи только не успел познать. Это все еще впереди.
Надо только добежать. Бежать. бежать…
Что же вы, суки кремлевские, наделали? В чужую страну несмышленышей послали местных людей убивать. А теперь, кровью вчерашних школьников земля мерзлая пропитывается.
Если есть там Бог, почему молчит и не вмешивается? Или только Ангелы Смерти витают над нами???
Бежать… бежать….
Веришь ли ты в случайности, брат? Или все, что происходит с нами – процесс хаотичный и беспорядочный?
Никто не знает, а когда ты получаешь ответ, может быть уже поздно. Слишком поздно.
А сейчас… Сейчас…
Хотелось стать невидимкой.
Просто упасть и раствориться в земле как капли дождя.
Ноги били холодную землю, пытаясь скрыться от кусочков раскаленного металла несущих погибель.
Попадут, не попадут. Попадут, не попадут…
– Норовят продырявить попу народного артиста. Когда уже отстанут, не могут же они бегать быстрее нас? – не останавливаясь, Олег грязной рукой протер заливающий глаза пот, споткнулся о незамеченный пень и размашисто упал.
– Пень – бойцу подмога! Укрыться, передних положить, остальных в грязь лицом! – быстро сообразил он, сдернул автомат с плеча и, извиваясь ужом, подполз к бревну.
Облака над горами робко зарозовели.
Вместо ожидаемой деревяшки, нелепо скрючившись в грязной каше, лежал неподвижный человек. Простреленная форма быстро темнела.
– Наш? – поперхнулся от неожиданности старшина.
Он наклонился, всматриваясь в черты лица, и резко отпрянул – на него мертвым глазом смотрел капитан, а на месте груди и второй половины лица застывала бесформенная красная каша.
– Прости, братан, – разведчик оглянулся, собираясь бежать, и тут заметил надувающийся кровавый пузырек на губах кэпа. – Жив еще? Куда тебя? – он торопясь разорвал пуговицы и распахнул мокрую от крови афганку. – Сквозное… Легкое пробило…
Разрезал одежду, трясущимися вдруг руками достал медпакет, разделил на две части, прижал к опухшим отверстиям, плотно затянул бинтами и вколол в плечо промедол.
– Дыши, зараза, дыши! – приподнялся, выпустил очередь в утреннюю мглу, отбежал в сторону и дал вторую, длинную, пока не щелкнул пустой затвор. – Вот и все. Держись, капитан, может, будешь еще майором. Светает уже и вертушка нас заберет. Не может не забрать! – бросил автомат и подхватил неподвижное тело.
Поют пули песни смерти.
Посвистывают рядом. Рвут ноги тропу, подошвы и кожу в куски.
Уйти и догнать своих.
Уйти…
Догнать…
Предают мышцы и дыхалка, вязнут сапоги, всяким шагом конец приближая. Все клеточки тела хотели, чтобы упал лицом в грязь и полежал чуточку, а он – нет.
Уже не бежит – тащится!
Разведрота за поворотом остановилась на короткий передых. Радист долбил рацию, бойцы ловили дыхание.
В сапогах кровь с грязью хлюпает, в паху растерто, в голове – апатия и безразличие полное. Перешли предел, когда идти уже не можешь, и сил ни шагать, ни думать уже не было.
Но и шахиды утомились в темноте носиться, да пули встречные ловить.
– На всю жизнь в логове том, как в западне набегались. До сих пор – как холод, так колени ломит, спасу нет, – Олег отложил потухшую сигарету и растер коленки. – До утра из этой мышеловке уходили, рассветать уже начало, поверил, что выберемся и…
Я почти нагнал своих, когда вдруг резко ударило в спину и в голову, и отбросило на землю. Попытался подняться – в животе взорвалась бомба, и пламя ее разливалось волнами и плавило тело.
Качается земля, смеялись чужие горы и пожирает внутренности злой огонь. И было так, пока темнота не накрыла, и, расплываясь не исчез мир, и миг превратился в вечность.
– Светает уже, – Олег стоял у окна упершись лбом в холодное стекло, – нам на закупку скоро, а тело болит так, будто я опять в том аду оказался.
Маришка подошла и прижалась к нему сзади.