О смысле жизни и цели появления на свет. Зачем все и для чего?
Многое можно обсудить ночью на затерянном в океане острове.
БабУшка кинул полено в уснувший костер. Подернутые седым пеплом угли облизнули языками пламени пищу и радостно вернулись к жизни.
Его рано поседевший приятель посмотрел сквозь Абсент на пламя:
– И жизнь кажется светлой и полной радости. Об этом и мечтал. Только миг отделяет тебя от бытия и небытия. Один шаг, один миг. И никогда не знаешь, где и когда. Со счастьем – та же история. Так она навсегда ушла? – вернулся он к прерванному разговору.
– Навсегда, – кивнул Олег. – А меня, после Маришкиного ухода, уже ничто не волновало. Перегорел как пепел. На все закрывал глаза, жил обрывками прошлого. Ходячий труп: ходишь, видишь и говоришь, а уже не живой. Зомби, а не человек, – тяжело вздохнул он и крепко затянулся. – Дурак… Ох, и дурак… – Знаешь, когда девочка моя ушла, я о многом задумался. Права она была, хоть и школьница вчерашняя, а мудрей взрослого мужика оказалась. Вот и размышлял я после: зачем, и чего от жизни хочу. Понял, что ничего уже.
– Отпусти. Когда это было? – прервал воспоминания товарищ.
– Для меня – вчера. Исчезла навсегда и смысл жизни с собою забрала. Люди Петрика паспорт пробили, узнали – сорвалась в Штаты, и вскоре, выскочила замуж за ковбоя из Техаса, там и пропала. Прошла бесконечность, подружка ее передала письмо из Америки – благодарила она за все и прощение молила.
Я все понимаю – надо было ей уехать: с такими мыслями у нас не выживешь, и братишку младшего необходимо было вытаскивать, чтобы не пропал в Одессе… Но… сложилось у нее все в чужой стране, писала: «Муж добрый, даже ласковый, хоть временами на Луну выть хочется, но ценит меня, уважает, и за ручку держит, когда по улицам гуляем. И ни полиции, ни братков не боюсь я более. Счастлива, наверное, хотя свет и любовь дарю кому-то другому, а хотелось бы тебе… Живу новой и чистой инопланетной жизнью, и слава Б. Только братика своего, Эдика, вытащить не успела. Убили его в Одессе, и под трамвай уже мертвого кинули, следы скрывали. Прости за все. Спасибо, что понял меня, спас, и был со мной… Навсегда твоя, Восьмиклассница».
Она потерялась на просторах другой планеты, а я – утонул в алкоголе и думах тяжелых.
День за днем, в пьяном угаре, бессонными ночами, детали и разговоры вспоминал, прокручивал, анализировал, думал…
Думал. Как обидел, как не понял, и жизнь ее и свою через колено переломал.
Тонул в эмоциях, заблудился в мелочах, накрутил себя, запутал, завязал еще один узел в жизни, и упустил главное.
И не исправишь. Поздно.
Однажды вечером, выйдя из библиотеки, шлепаю, мирный как корова. Гляжу, возле остановки метро – Бимер тормознул, из него три молодца из ларца. Аллахакбары. Девчонке, со спины как две капли на мою Марию схожую, в солнышко кулаком, она – калачом от удара согнулась, и от боли звука издать не может. Горцы ее вдвое складывают и в машину запихивают, опытные, гады. Со слез ее смеются и гыркают на своем. Знают, что дальше будет.
Что было потом – не помню. Помню лишь, что кадык кому-то сломал, и двоих тяжело на бордюр уронил. И затылка хруст в память врезался. Девчушка очухалась, убежала в слезах, а я ночью пил, пока не упал. Паленая, видимо, была водка.
Какие-то люди с чистыми лицами вещали по телеку про братскую любовь, требуя бомбить Одессу, наступить ногой на горло, и давить, давить. Обещая стереть планету в ядерный пепел – все, как студентка предупреждала. А мне, как упал, открылось: мой мир – с ментами, чехами и всеми проблемами – отражение хаоса внутреннего. Понял – раньше ли, позже, но либо я какого-то урода урою, либо меня закопают. А я не хочу никому уже боль причинять.
Хватит.
Не жизнь виновата, что все не так. Изменить себя надобно, и все окружающее начнет меняться, права была девочка.
Только осознал, поймал себя на том, что вдохнуть не могу. Сижу перед столом, губами как рыба шлепаю, а вдохнуть, просто вдохнуть – не получается.
Сузился мир, свет гаснет.
В пропасть провалился. В темную, бездонную… Падаю. Без просвета. Понимаю – конец. Тону, пропадаю, вдруг слышу, зовет меня голосок тонкий, почти детский, сверху. Знакомый до спазм.
Тихо зовет, но настойчиво.
Я к нему потянулся и чем ближе, тем уверенней понимаю – Маришка моя, в падении страшном, меня спасает, поддерживает, к себе кличет.
Я замедляюсь, останавливаюсь, к ней поворачиваюсь, тянусь, и медленно, со дна поднимаюсь, вижу любимое лицо, касаюсь даже! Наконец-то, я-то думал – она в Техас уехала, а она – здесь!!!
Горло сжало, не дышать, ни слова сказать. Не ожидал уже, что хоть раз ее еще увижу. Кричу немо, как рыба: