«Сейчас не самое подходящее время, Мэти, и ты знаешь об этом».
«Если бы Бог рассуждал так же, человечество никогда бы не появилось на земле… Но может, так было бы куда проще».
Мэтью задумчиво улыбнулся, бросил телефон на пустующее пассажирское сиденье, а когда посмотрел в сторону детского кафе, то там было уже пусто. Интересно, удалось ли матери надеть на своего сына ту пресловутую шапку?
***
Томсон протяжно и почти лениво пел о том, что он влюбляется слишком быстро, когда Харольд подъехал к тем самым воротам, от которых отъезжал вчера с необъяснимым грузом на сердце. Он снова здесь, вернулся, чтобы получить очередную порцию липкой грязи, ради которой, собственно, и приехал. Сегодня светило солнце, и синоптики дождей не обещали, но Мэт на всякий случай все же бросил зонтик на заднее сиденье своего автомобиля.
«В следующий раз берите зонт. Не выношу запаха мокрой одежды», — звучало в голове журналиста, выходившего из машины.
Снова люди с автоматами, снова охранники и свинцовая атмосфера, отравляющая организм изнутри. Мэтью старался не думать, что находится на территории тюрьмы, среди маньяков, воров и убийц, но окружающие виды все снова и снова возвращали его мысли в гнилое русло. Журналист, повинуясь каким-то странным рефлексам, тряхнул головой и зашагал еще быстрее.
— Он Вас уже ждет, — Лестер вместе с Мэтью зашел в корпус, где снова было тихо и пусто. — Заключенные на завтраке.
—Браун что, не завтракает? — усмехнулся журналист.
— Для него у нас приготовлены персональные блюда, — начальник тюрьмы самодовольно улыбнулся так, как улыбаются гордые отцы, рассказывая о достижении своих чад. — Для Вас мы тоже приготовили кое-что.
— Спасибо, я не голоден.
— Так распорядился мистер Браун.
Мэтью удивленно посмотрел на Лестера, едва не споткнувшись о ступеньку, но тот успешно сделал вид, что этого не заметил. Уильям предпочитал классическую музыку, и каково было удивление журналиста, когда он, войдя в помещение, услышал произведение Шопена — Ноктюрн op.9 №2 (ми-бемоль мажор). Какая ирония, подумал Мэт.
Ему казалось сущим кощунством слушать классику в стенах заведения, предназначенного для отбросов общества, мусора, который взял на себя роль Господа Бога. Мэйсона же ничего не смущало: наслаждаясь одним из величайших творений Фредерика Шопена, заключенный максимально культурно отрезал кусочек говядины, отправляя его в рот.
— Вам нравится совмещать духовную пищу с телесной? — спросил Мэтью, нарочито громко хлопая за собой дверью.
— Одно не может существовать без другого, — Уильям отложил в сторону приборы и вытер уголки губ чистой салфеткой. — Прошу, Мэтью, присоединяйтесь. Надеюсь, Вы любите говядину.
— Как я уже говорил уважаемому мистеру Лестеру, — присаживаясь за стол напротив бывшего политика, Харольд незаметно для него попытался найти источник, украшающий эстетичными мазками музыки эту комнату, и его взгляд задержался на двух колонках, расположенных в углах под потолком, — я не голоден. Не боитесь, что Вас отравят?
— Не кусай руку, которая тебя кормит, — Браун поднял указательный палец вверх и улыбнулся журналисту. — Если мне подадут отравленную пищу, все те, кого я регулярно обеспечиваю так называемыми поощрениями за верность, столкнутся с разродившемся кошельком. Я окажусь на том свете, а они — на грани с ним.
— Конкуренты могут заплатить в разы больше, — Мэт криво улыбнулся, осуждающе поглядывая на то, как мужчина потягивается.
— Даже если я и уйду, то хлопну дверью так, что все эти конкуренты содрогнутся.
— У Вас на все всегда есть ответ. Создается впечатление, что Вы совсем не можете быть неправым, — больше не церемонясь, Харольд достал из своего кейса пачку сигарет. Огонёк зажигалки бегло лизнул сигарету, и журналист глубоко затянулся, бросая взгляд в окно.
— Человеку свойственно быть неправым. Разница лишь в том, как преподносить свою неправоту, — Мэйсон отодвинул тарелку с едой, и в этот самый момент музыка затихла. Как будто кто-то специально выжидал момент. — Но Вы ведь пришли не за тем, чтобы поговорить, кто из нас прав, а кто нет. Вам интересно мое прошлое, ведь так?
— Ваша жизнь, если быть точнее, — кивнул журналист, даруя все свое внимание политику, ставшему золотым заключенным.