***
Мэт курил третью по счету сигарету и наматывал круги по комнате. Он часто слышал о детском насилии, о том, насколько жестокой может быть травля в стенах школы и даже вне, и радовался про себя, что не испытал эффекта сей чумы на собственной шкуре. Как утверждают психологи, трещины на нашей психике появляются из-за проблем тяжелого детства. Их можно назвать неким отражением наших отклонений, страхов, фобий, наклонностей…
Самые страшные и извращенные маньяки подвергались насилию в детстве, и это повлияло на их дальнейшую жизнь. Точнее, на существование, в котором они постепенно превращались в паразитов, отравляющих все, к чему прикасались дрожащими руками.
— Чтобы горшок стал твердым, его засовывают в печь, — кивнул сам себе Харольд, бросая окурок в пепельницу. — Вы убили его?
— Разумеется, нет. Я был слишком мал, чтобы брать на себя такую ответственность, —Браун отрицательно мотнул головой и стал наблюдать за тем, как журналист подходит к окну, зарывается пальцами в густые волосы и убирает их назад, прикрыв глаза. — Он убил себя сам, когда узнал, что я трахаю его Сольхи. Повесился от неразделенной любви. Ему было 16 лет. Какой прекрасный возраст для самоубийства, не так ли?
По самой жестокой иронии именно в этот момент в колонках заиграла опера «Паяцы». Мэтью истерично улыбнулся, пряча руки в карманах своих брюк.
Смейся, паяц, над разбитой любовью! Смейся, паяц, ты над горем своим!
— Выключите, пожалуйста, это невыносимо, — попросил Харольд, садясь за стол. Мэйсон хлопнул в ладоши, и музыка перестала. — Спасибо.
— Никогда не думал, что журналисты могут быть настолько чувствительными. Вы ведь знали, на что шли, когда просили встречу со мной. Так зачем же вам, человеку души, общаться с такой тварью, как я?
— Это моя работа.
— Травить свою психику? — Браун вопросительно улыбнулся. — И Вы туда же… Все люди в этом мире добровольно ищут дьявола, потому что любят страдать. Всем нам нужен не только пряник, но и кнут.
— Как Вы узнали, что он повесился? —Харольд решил перевести тему, чтобы вновь не ударяться лицом в грязную философию, в которой чертовой правды было больше, чем в счастливых улыбках ангелов.
— Нам сообщил директор. Как раз в этот момент я гладил Сольхи между ног под партой, —Мэйсон ткнул языком во внутреннюю сторону щеки и, положив ногу на ногу, прислонился плечом к холодной стене. — Он зашел в класс и с прискорбным видом рассказал о трагедии, которая обрушилась на семью Хёнджэ. Все с грустными лицами опустили головы и замолчали. Я грустил лишь потому, что так и не смог довести Сольхи до оргазма. И знаете, мне кажется, она расстроилась по той же причине.
— Травля действительно прекратилась после того случая в классе? — спросил Мэтью, потирая ноющие от боли виски.
— Нет, ко мне все еще лезли пару раз, но я ясно дал понять, что делать этого не стоит. Например, одну девчонку я подкараулил после школы и обрезал ей все косы к херам собачьим, — Уильям неопределенно махнул рукой в воздухе, как бы сожалея обо всем, но это было напускной фальшью. — У большинства рабская психология. Чем ты хуже относишься к людям, тем они лучше относятся к тебе.
— Но ведь есть исключения.
— Исключения только лишь подтверждают правила, —Браун призывно посмотрел в глаза Мэтью и слегка улыбнулся, будто не желая, чтобы журналист увидел это. — Вы все еще не хотите узнать про Джоан?
— Мне кажется, или она навсегда останется особенной для Вас женщиной, раз Вы так рветесь рассказать о ней? — теперь улыбался Мэт.
— В жизни каждого мужчины должна быть особенная женщина, чтобы сердце продолжало трепетать, даже если она поступила как конченая сука. Хотя так даже лучше, ибо боль в разы сильнее счастья. Она хочет, чтобы ее чувствовали, и остается с тобой навсегда, а вот счастье мимолетно.
***
По дороге домой Харольд прокручивал в голове сказанные Брауном слова: «Боль хочет, чтобы ее чувствовали». Он так и не услышал ничего о той самой Джоан, но бывший политик пообещал рассказать все завтра, когда они снова встретятся. «Нужно уметь дозировать общение, иначе может вырвать от передозировки», — сказал Мэйсон, когда журналист собирал свои вещи. И ведь он был чертовски прав, ибо Мэтью понимал, что у него нет ощущения переизбытка. Наоборот, его затягивало все больше и больше, и как бы он ни презирал Уильяма, общаться с ним было своеобразным удовольствием — больным, искаженным, сломанным. Главное — не подсесть.