мере чуть позже, для Безгрешнова непризнание
вины перед Родиной стало единственным способом
продолжения жизни. Не «соломинкой», за которую
хватаются в отчаянии, а как бы самим сердцебиени-
ем, о пользе которого не рассуждают, а ежели утра-
чивают, то вместе с жизнью.
Разбудил, расшевелил (если не воскресил!) Без-
грешнова отец при помощи чтения книг, русской
классики. В тюремной библиотеке Большого дома
на Литейном имелась тогда хорошая, весьма «кало-
рийная» духовная пища: «Война и мир», «Воскресе-
ние», «Преступление и наказание», «Братья Кара-
мазовы» и даже однотомник Гоголя с «Выбранными
местами из переписки с друзьями». На чтение вслух
отец, естественно, испросил у Безгрешнова разреше-
ния. Тот невнятно буркнул в ответ, и отец присту-
пил к «озвучиванию» толстовской эпопеи.
Бывший путеец с каждым днем становился вни-
мательнее, за происходящими в романе событиями
явно следил, и когда отец, утомленный чтением, по-
жаловался на свое слабое зрение, Безгрешнов согла-
сился «поработать». Вначале смущаясь, скованно, а
затем все раскрепощеннее, а местами даже с «выра-
жением» продолжил чтение «Войны и мира».
Толстого сменил Достоевский. Прочитанное, а для
отца-учителя в который раз перечитанное, по ходу
чтения пытались осмыслить совместными усилиями.
Отец подметил, что Безгрешнову было безразлично
то, как написаны великие романы, его совершенно
не волновала непохожесть нервного письма Достоев-
ского на степенное письмо Толстого. Бывшего замнар-
кома интересовал итог: что своим сочинением хотел
ему, впавшему в унижение и немилость коммунисту,
сказать автор? И есть ли связь меж его, автора, гени-
альными размышлениями и той жизненной ситуа-
цией, в которую угодил читатель Безгрешнов? И
нельзя ли этому обескураженному, отчаявшемуся
читателю извлечь для себя из прочитанного утеше-
ние? Или хотя бы поиметь вразумительное толкова-
ние свалившимся на него бедам?
Речь шла о Наполеоне, а значит, о гордыне; о
прозрении и смирении князя Болконского, смер-
тельно раненного на поле боя; о мудрости крестья-
нина Платона Каратаева, имевшего нравственные
убеждения, которые помогали ему переносить тяго-
ты плена; о повелевающих царях-императорах, по-
сылающих на смерть народы, о ничтожестве этих
царей перед лицом высших начал.
— Как вас понимать? — настораживался время
от времени Безгрешнов. — Речь идет о... боженьке,
что ли? Видите ли, я — член партии большевиков, а
стало быть, неверующий. Ни в бога, ни в дьявола.
— А в свою партию? Разве не верите? Человек
жив, покуда во что-нибудь верит. Хотя бы в... завт-
рашний день! В то, что он наступит.
— Если партия мне почему-то не верит... — на-
чал было Безгрешнов, но в голосе его что-то надло-
милось, Василий Михайлович надолго замолчал.
Потом читали «Преступление и наказание». В
перерыве опять рассуждали о гордыне и покаянии,
о возмездии и милосердии.
— А я не совершал преступления, в котором ме-
ня обвиняют, — как бы случайно, между прочим про-
бормотал себе под нос Безгрешнов. — Не совершал,
однако... наказан. Разве это по-божески? Это... это
по-дьявольски!
На что отец согласно кивнул бывшему замнарко-
му, предложив то ли в шутку, то ли всерьез:
— Хотите, Василий Михайлович, обучу вас вол-
шебному слову? Ни один следователь после этого не
справится с вами. Не заставит подписать неправду.
Ни один бес не боднет, копытом не лягнет.
— Подписать — значит получить «высшую меру».
Я и так уже год держусь. Но силы не беспредельны...
— Потому-то я и хочу вам помочь.
— Вы что, серьезно?
— Повторяйте за мной: «Отче наш, иже еси на
небесах... да святится имя Твое...»
Безгрешнов укоризненно рассматривал человека,
читающего наизусть какую-то старушечью абрака-
дабру, слышанную им в детстве и прочно забытую.
Затем, отвернувшись от отца, размеренно зашагал
по камере — взад-вперед, туда-обратно.
— Хотите, растолкую вам смысл этой бессмерт-
ной «белиберды», которую повторяет половина че-
ловечества? И повторяет чаще в минуты скорби,
смертного ужаса, реже — в состоянии радости, из
неосознанной благодарности. И почти никогда — в
остальное время, то есть — в серые будни повсе-
дневности.
Отец толковал, как мог, импровизировал, прони-
кая в слова молитвы, просвещая не столько Без-
грешнова, сколько себя, так как прежде почти не за-
думывался над торжественно-архаичным звучанием
молитвы. Потом уже, по прошествии дней, они пели
эту молитву на два голоса, и надзиратель предуп-
реждал их неоднократно, грозя карцером и некото-
рыми другими неприятностями, которые могли воз-