занские отряды, немцев принялись убивать. Плен-
ных огородили еще одним рядом колючей проволоки
и не только не стали к ним пускать, но и подпускать
близко: можно было нарваться на выстрел с вышки,
который производился как упреждающий.
Затем, когда в Порхове патриот-одиночка, рабо-
тавший киномехаником в городском кинотеатре, по-
дорвал во время сеанса для офицеров и медперсона-
ла здание театра, где погибло более двухсот чело-
век, в Порхове арестовали все взрослое мужское
население, распределив его по трудовым лагерям и
тюрьмам, а тех, кого подозревали или кто не понра-
вился военной администрации, незамедлительно от-
сылали на тот свет. Мне тогда двенадцати лет еще не
было, а в лагеря хватали с пятнадцати. Взяли родст-
венников — моего пожилого дядю и его сына, моего
двоюродного брата. И я каждую неделю ходил из
Порхова на станцию Дно — двадцать пять километ-
ров туда и столько же обратно, — носил передачи:
десяток морковин, луковицу, пару овсяных лепе-
шек, обмылок немецкого эрзац-мыла, подобранного
мной на немецкой госпитальной помойке. Естествен-
но, что в лагерь «посторонних» не пускали. Обычно
я караулил колонну лагерников, когда они возвра-
щались в зону со своих котлованов, карьеров и на-
сыпей, незаметным образом вручал свой узелок род-
ственникам, подававшим мне знак. А однажды слу-
чилось «благоприятствие», я затесался в их толпу и
таким макаром проник в лагерь и некоторое время
пожил там на правах заключенного — возле двою-
родного брата. Обнаружили меня, то есть лишний
рот в лагере, на другой день. Продержали в конторе
и даже в камере лагерной гауптвахты. Потом, выяс-
нив, кто и что, поддали под зад коленкой. Немцы
народ пунктуальный: раз нет на человека докумен-
тов — значит, иди вон.
Немцев в Порхове хоронили на местном стадио-
не. После войны, через много десятков лет, поздней
осенью, когда выпадал первый снег, на равнинном
поле стадиона можно было видеть как бы «стираль-
ную доску» — волнообразный профиль от бывших
захоронений, которые хоть и сровняло неумолимое
время, но не до основания.
Вспоминая тот памятный порховский «кино-
взрыв», не могу не добавить, что помещался театр в
единственном «высотном» четырехэтажном красно-
кирпичном здании бывшего горисполкома, возве-
денном в 1913 году столь надежно, что стены его вы-
держали страшный взрыв и последующие бомбежки
и артобстрелы, и, когда лет через тридцать после
войны я приезжал в Порхов погрустить о прошед-
ших днях жизни, здание сие все еще торчало на бе-
регу Шел они, напоминая мне и всем нам, кто пере-
жил в Порхове войну, о смертном ее дыхании, о не-
возвратных тревогах моего детства, не знавшего
понятия скуки.
И все ж таки «закрытый», подконвойный, арес-
тантский образ жизни я ощутил именно тогда, в
войну. Да и что они сами по себе — годы войны —
как не подневольная, лагерная жизнь, только вот зона
пошире — от западных границ до берегов Волги и
Невы, от Балтийского моря до Черного. Туда нель-
зя, сюда нельзя, «стой, стрелять буду!». Саботаж,
пособничество. За нарушение — пуля. Взрослые —
при оружии, воюют, пайку получают, а ты, предста-
витель мирного населения, как хочешь, так и выкру-
чивайся. Окончится война, загремят победные са-
люты, воевавшие вчера люди найдут себе место в
жизни, а для тебя подыщут спецграфу в анкете: был
ли ты или нет на территории, временно оккупиро-
ванной немцами, — самой постановкой вопроса уже
как бы обвиняя тебя в чем-то. А в чем? Крыльев-то
не имелось, чтобы подняться и перелететь куда-ни-
будь за Урал или в Ташкент — город хлебный. Не
отросли еще крылышки к тому времени — это у
детей, а у стариков — уже как бы отпали, отсохли в
тоске и немочи, а не «в борьбе и тревоге».
Одним словом, по окончании войны, то есть при
собственной советской власти, у себя дома, оказался
я, как ни странно, в заключении.
Что значит — воспитательно-трудовая, закрыто-
го типа колония для несовершеннолетних образца
1947 года? Прежде всего — сообщество людей, но —
весьма странное сообщество. Помимо активистов и
тех, кто в «законе», — всевозможные «полуцвет-
ные», «сявки», «шестерки»... то есть дилетанты в
воровском деле. Были еще «придурки-мены», нечто
вроде блаженных, затем — вовсе отверженные, «пи-
деры», изнасилованные ворьем в наказание за что-
либо самым скотским образом. До этих парий нель-
зя было даже пальцем дотрагиваться. Питались они
за особым столом, ели из своей, меченой посуды, ко-