Руководил «Голосом юности» человек маленько-
го роста, напоминавший сказочного тролля или кар-
лика, а по теперешним книжным и мультяшным ку-
мирам — и Карлсона, который, правда, жил не где-
то на крыше, а в шикарной многокомнатной
квартире на Марсовом поле. Хозяйкой квартиры
была писательница Вера Федоровна Панова, тог-
дашняя жена Дара (правильнее сказать: Дар — тог-
дашний муж Веры Пановой). До сих пор не знаю,
что в этом человеке было ярче — внешность или ин-
теллектуальное наполнение? Пожалуй, и то, и дру-
гое выглядело для многих неожиданным (для мно-
гих, впервые соприкасавшихся с умом и манерами
Дара). То есть неожпданен был он при ближайшем
рассмотрении, а где-нибудь в толпе, в уличной
стремнине, вообще на «подмостках бытия» разгля-
деть его миниатюрную фигурку не всегда удавалось,
особенно случайному, неподготовленному зрителю.
Зато уж кто пригляделся к нему — тот понял: в кар-
лике сем и форма, и содержание недюжинны.
Нос картошкой, губчатый, да и все лицо как бы
из вулканической пемзы. Длинные волосы, огром-
ный рот, во рту — гигантская трубка, увесистая и
постоянно чадящая ароматным трубочным табаком.
Дыхание хриплое, астматическое. Движения поры-
вистые, как бы сопротивляющиеся болезни сердца и
легких. Речь рассыпчата, невнятна, как бы с при-
родным акцентом, не с акцентом иностранца, а с от-
тенками пришельца откуда-нибудь с гор, пустыни,
словом — из мира одиночества.
Таким вот распевным двустишием, помнится, на-
чиналась поэма о Пушкинской улице, славившейся
до революции своими привокзальными притонами,
всевозможными хазами и красными фонариками
борделей — сказывалось соседство со знаменитой
Лиговкой, «улицей дна», о мазуриках да и вообще о
веселых жителях которой ходили и по сию пору
ходят легенды.
Пушкинская коммуналка, где я выменял девяти-
метровку, хоть и насчитывала шесть или семь само-
стоятельных семейств, безобразной не выглядела;
всего жильцов или съемщиков существовало в ней не
более десятка, семьи были компактными, в два-три
человека, а в некоторых комнатах — по одному.
Впечатление было такое, что все друг другу доводи-
лись родственниками. Обедали, а также играли в
шашки и шахматы — на кухне. За общим столом.
Там же — выпивали. Мужчины и женщины. С оди-
наковой неизбежностью. Самой заметной личностью
в квартире смотрелся благообразный, еще румяный
и сдобный старичок «замедленного действия», пере-
двигавшийся по квартире осторожно и молча в по-
стоянном кухарочном переднике, так как до послед-
них своих дней стряпал на кухне шикарные обеды
чуть ли не на весь коммунальный клан. Позже от
этих обедов время от времени перепадало и мне.
И даже моим гостям. Савельич был неподражаем.
О нем ходили легенды. В прошлом — высочайшего
класса и ранга шеф-повар, руководивший готовкой в
лучших ресторанах Петрограда — Ленинграда, ове-
янный пожухлой славой чуть ли не бывшего царско-
го кухмистера. К восьмидесяти годам сохранил он
мужественной свою плоть, взлелеянную отборными
харчами и приправами, но утратил дух. А может,
его, духа-то, в нем и не было никогда. В достаточном
количестве. Старичок имел в квартире жену, тощую
даму лет сорока. И я отчетливо различал их семей-
ную идиллию, так как перегородка меж мной и кух-
мистером была возведена при советской власти.
Там же, в пушкинской коммуналке, проживали
бывший спортсмен, чемпион Европы времен нэпа
(вид спорта не упоминался за давностью состяза-
ний) , бывший моряк, не снимавший тельняшку даже в
бане, а также бывший милиционер из псковских
крестьянских детей, к тому времени спившийся и
уволенный из органов. Однажды за игрой в шахма-
тишки, глядя в уставшие глаза экс-милиционера, со-
чинил я нехитрую песенку о пропащем постовом, ко-
торую спустя тридцать лет услыхал, сидя в такси,
звучащую с магнитофонной ленты шофера.
У помещенья «Пиво — воды»
стоял непьяный постовой.
Он вышел родом из народа,
как говорится, парень свой.
К проживанию в очередной коммуналке был я
хорошо подготовлен. Житейским опытом. Помимо
многолюдных бараков, серых и сырых землянок,
зловонных камер, пятидесятиместных воинских па-
латок, десятиместных больничных палат и экспеди-
ционных будок-балков — классическая коммуналка
на Малой Подьяческой, затем такая же на 12-й ли-
нии, далее — на 9-й и вот еще одна, похоже, послед-
няя — на Пушкинской (не считая конечной комму-
налки на одном из кладбищ России).
О том, что коммуналку познал я в достаточной