степени и мере, что она отложила на моем «унутрен-
нем мире» свой несмываемый отпечаток, а правиль-
нее сказать — свое тавро или клеймо, говорит тот
факт, что этому социальному явлению посвятил я
немало стихов и даже поэм, одна из которых, «Квар-
тира № б, была в конце пятидесятых годов весьма
популярна среди литературной молодежи и даже хо-
дила в списках. Печатать подобные стихи было
трудно, и они, за малым исключением, пролежали
до нынешней благословенной поры мертвым грузом.
Существовала договоренность: постоянные посе-
тители моей девятиметровой, чтобы не будоражить
воображение жильцов, в дверной звонок не звонили, а
бросали в мое окно спичечный коробок, или медную
монетку, или еще что-нибудь по мелочи, благо окно
располагалось на доступной, бельэтажной высоте.
Причем преимуществом посещения обладали те из
пришельцев, кто, посигналив коробком, предъявлял
в смотровую щель окна дополнительный пропуск, а
именно — торчащую из кармана металлическую
«белую головку» бутылочной пробки. В квартире,
помимо меня, проживало множество пьющих муж-
чин и женщин, способных угадывать по глазам и
другим признакам — с чем пришел посетитель, и
тогда в самый неподходящий, ответственный момент
разлития драгоценных капель в дверную щель
могла протиснуться посторонняя, дрожащая от ал-
когольной усталости рука с граненым стаканом
уличного происхождения. И нужно было скрепя серд-
це, с кровью отцеживать в этот стакан пару капель,
потому как соседи — живые люди и на их улице бы-
вает праздник и тогда они тоже не скупятся на жерт-
воприношения. «Торчит сосед, торчит бутылка вод-
ки...» — это из рубцовского стихотворения «В гостях»,
которое он написал, побывав у меня в «салоне».
Там, на Пушкинской в девятиметровой, как в за-
ле ожидания, нередко останавливались приезжие
люди из Москвы, Дальнего Востока, Молдавии, не-
черноземного Севера и прочих мест «необъятной ро-
дины». Иногда по престольным праздникам, а
также в дни чьих-либо рождений в мою девятимет-
ровую набивалось до сорока «стоячих» гостей. Но
чаще всего возникал посетитель-одиночка, посети-
тель-уникум со своими стихами, картинками, молит-
вами и проектами. Возникая, долго не задерживал-
ся, уступая место другим надеждам, другим прожек-
там, иллюзиям.
Мог объявиться веселый человек по имени Темп,
по фамилии Смирнов. Темпу ля, как все мы его зва-
ли. Желтозубый куряка-красавец с Невского про-
спекта, «стиляга» и завсегдатай ресторанов, застен-
чивый сочинитель юмористических рассказов, о ко-
торых ходили слухи, но которых никто из нас не
читал, сезонный работник изыскательских экспеди-
ций с греко-римским профилем, несколько припух-
шим после «вчерашнего», там, у себя на Невском, не
скупящийся на залихватские жесты и слова и женст-
венно сникающий при слушании посторонних его
разуму стихов, погибший на Кольском полуострове
при аварии экспедиционного вертолета, когда будто
бы пытались подняться в воздух, чтобы сдать деся-
ток ящиков бутылочной стеклотары в ближайшем
приемном пункте, а вертолет, едва оторвавшись от
земли, рухнул и загорелся (или грозил загореться),
и все успели выскочить, кроме замешкавшейся соба-
ки, любимой всеми лаечки, и Темпуля вернулся в
дымящуюся машину, и, когда открыл дверь и во-
шел, — грохнул взрывом топливный бак. Орденов
за такие подвиги не дают. А жизнь — отбирают.
Мог наведаться величественно-простодушный,
гнусаво-басовитый поэт Евгений Рейн, трезвый п, в
отличие от Темпули, насквозь пропитанный текста-
ми изысканной, труднодоступной (жильцам комму-
налок) поэзии Запада и российского декаданса, сам
слывший к тому времени одаренным стихотворцем,
обладавший бурлящим произношением слов, этаким
медвежьи-косолапым косноязычием; устоявший в
пустыне тридцати летнего непечатания, поддержи-
ваемый проницательным Евгением Евтушенко и, на-
конец, издавший книгу своих заиндевелых стихов,
как будто внезапно вспомнивший по прошествии
этих неумолимых глухих десятилетий некий па-
роль, по которому «пущают» в область литературно-
го признания и процветания.
Швырял свою вопрошающую песчинку в мое
окно (за неимением спичек, а значит, и монетки)
вечный скиталец городских чердаков и подвалов,
исторический драматург Гера Григорьев, ни одна из
пьес которого так и не увидела театральных под-
мостков, не говоря о журнальио-книжных страни-
цах. Гера, окрещенный этим престижным именем
кем-то из сомучеников на Невском проспекте, а на