самом-то деле не Гера, а всего лишь Георгий, умуд-
рившийся тридцать лет (из пятидесяти) прожить в
Ленинграде без прописки, так как ие просто любил
или обожал этот город, но и буквально не мог без
него жить, трижды за эту свою сентиментально-ли-
рическую провинность судимый, прошедший лагеря
и тюрьмы, но вот чудо — ни разу не укравший, не
обманувший — сохранивший себя неразбавленным,
цельным, не опошлившимся на нарах, где, за неиме-
нием воздушного (читай духовного) пространства,
сочинял не объемные драмы и трагедии, но всего
лишь складывал в голове стихи, которые, если их
издать, имели бы куда более отчетливый успех, не-
жели успех доброй половины писательской органи-
зации великого города. Города, без которого Гера не
мыслил жизни. Гера, имевший внешность стопро-
центного цыгана, черно-курчавую шевелюру, карие
искрящиеся подспудным, труднообъяснимым весе-
льем глаза, упрятанные в кипящий прищур жизне-
радостных морщинок, бесшабашный нос и широчай-
ший, некогда белозубый рот губошлепа-добряка.
И прозрачная, а значит, безвредная плутоватость во
всем облике, нажитая в гонениях и увертываниях,
но абсолютно чуждая его натуре. На днях он опять
освободился, отбыв очередной срок, как бы съездив
в неизбежную командировку. Позвонил, похвастал
свежим паспортом. Договорились встретиться. Я
долго размышлял перед нашей встречей, что бы мне
такое сказать ему — утешительное и одновременно
разумное, действенное (письма в милицию, хожде-
ние к следователю, прошение в Прокуратуру РСФСР
и прочие «инстанции» не помогли), а когда встретил
его на комаровской платформе — ничего не сказал,
только беспомощно ткнулся в его лохматую, излу-
чающую немеркнущее мужество физиономию и
замер на миг, словно машина, избежавшая на до-
ждливом осеннем шоссе столкновения с беззащит-
ным зверем.
Мог оповестить о себе монеткой, и необязательно
медной, некто одетый во все заграничное, экстрава-
гантное, в руке подразумевающийся стек или пред-
полагаемая трость — всегда тощий, всегда изящный,
всегда юноша — Виктор Соснора. Не теряя королев-
ской осанки и врожденной гусарской выправки, он
пройдет через кухню среди играющих в шашки или
разливающих ароматную фирменную селянку, за-
мастыренную Савельичем, пройдет, словно сторон-
ний наблюдатель, словно бессмертный Вергилий в
Дантовом аду, просквозит, бросив его обитателям
что-нибудь отвлеченно-безобидное, вроде: «Будто
будет будка Будде, — Будде будет храм на храме, а
тебя забудут люди со стихами и вихрами». И никто
не оскорбится его выправкой и его фразой, потому
что сигналы сии органичны их испускателю, прису-
щи орлиному носу поэта — как бы пришельца из
других, более симпатичных, античных времен, со-
вершенно случайно заглянувшего на коммунальный
огонек, а на самом-то деле — работавшего на одном
из ленинградских заводов слесарем и одновременно
изобретавшего восхитительные рифмы и ритмы, на-
поминающие разговор инопланетян, оставшихся на
земле по доброй воле, то есть — возлюбивших зем-
ные красоты и обычаи.
На пару с юным художником, будущим поэтом
О лежкой Григорьевым, как Гомер с поводырем, мог
пожаловать художник, будущий прозаик Виктор Го-
лявкин, автор знаменитого лозунга «Привет вам,
птицы!», писавший в то время языком нарочитого
примитива короткие рассказики, не чуждые невин-
ного эпатажа и дурашливого парадокса, которые
именовал птичьим словом «скирли», и в то время
окончательно еще не решивший, быть ему живопис-
цем (заканчивал Академию художеств) или пере-
квалифицироваться в писатели, причем не в «заме-
чательные детские», что с ним в итоге и произошло,
а в писатели бальзаковского масштаба, так как всем
и каждому на полном серьезе заявлял тогда, что
пишет свою «Человеческую комедию» двадцатого
века, что написано-де уже больше половины и что
получается намного интереснее, нежели у француза-
классика. До того как была задумана «Человеческая
комедия», Виктор Голявкин не менее серьезно зани-
мался боксом, был чемпионом города Баку, имел
мощную шею, массивный корпус и «отбивное», без
признаков художественной утонченности лицо, что
не мешало ему ненавязчиво, хотя и постоянно, в ра-
зумной мере интеллигентно острить; тем самым со-
здавалось впечатление, что разум этого человека по-
мещен создателем в некий иронический рассол и,
плавая в нем, насквозь пропитался изящным сарказ-
мом. Люди, подобные Голявкину и Олегу Григорье-