Грачева, успевшего издать тонюсенькую (три чет-
верти из представленного им в редакцию было изъя-
то «блюстителями духа») книжечку выстраданных
рассказов и в дальнейшем якобы заболевшего ду-
шевно, а точнее — не перенесшего надругательства
над разумом, Рида Грачева, которому было посвя-
щено вышеприведенное стихотворение «А я живу в
своем гробу...» не потому только, что он, как и я,
жил тогда в крошечной комнатенке, торча занозой
или бельмом в глазу у всех нормальных, твердых
душой обитателей коммуналки, но еще и потому, что
он, Рид Грачев, попав под молох «религии рациона-
лизма» и корчась на общественной наковальне, был
безжалостно расплющен: слишком хрупкой оказа-
лась конструкция сего насмешливого в фантазиях
мечтателя, над которым насмеялась действитель-
ность, объявив душевномятущегося — душевноболь-
ным. Последняя встреча с этим человком была у
меня... в сумасшедшем доме, куда я попал с белой
горячкой. Как сейчас помню: по коридору бывшей
женской тюрьмы идет мне навстречу Рид Грачев и,
несмотря ни на что, улыбается. Не мне — всему миру.
Дима Бобышев, Костя Кузьминский, Вова Ма-
рамзин, Игорь Ефимов, Леша Хвостенко... Обозна-
чил ряд имен и спохватился: где эти люди? Неужто
умерли все? Почему не вижу их столькие годы? Ни
в городе, ни в деревне. Так ведь они все уехали, уле-
тели. Будто птицы по осени. Только не на юг. На
запад. Веселые были ребята. Вот и не захотели стать
грустными, лететь вниз головой — в глубь земли,
как Саша Морев — в ствол шахты. Не пожелали.
Да и не каждому даны такие способности — лететь
вглубь...
А вот, скажем, Боря Тайгин — не улетел. Ни
вглубь, ни вкось. Уцелел. Сдюжил. Смирил гордыню.
Остался жить у себя на Васильевском острове. Не-
вдалеке от Смоленского кладбища. Удивительно
стойкий, хоть и не оловянный солдатик, этот Боря
Тайгин, принявший отпущенные судьбой муки и ра-
дости с улыбкой ребенка, а не с ухмылкой закален-
ного в коммунальных битвах страстотерпца. Известно,
что зло в человеке — это болезнь, тогда как добро —
норма. Зло в себе необходимо лечить каждодневно,
ежесекундно. Но есть люди, к которым эта хворь
как бы не пристает. У них — иммунитет. Мне дума-
ется, что Боря Тайгин из этого ряда неподвержен-
ных. В старину их именовали блаженными. В наше
время тем же словом их не именуют, а обзывают.
Такие люди уникальны. Но — не единичны. Скажем,
в Москве — Юра Паркаев... Но о нем — в «мос-
квоской» книге. А сейчас о василеостровце Тайгине.
Вот уж кто всегда любил поэтическое слово, и не
только любил, но и любит, но и служит ему беско-
рыстно по сию пору, поклоняется и преклоняется, и
хоть сам пишет стихи — никто или почти никто про
это не знает. Пишет, как молится, по ночам. Во време-
на, когда молиться днем было небезопасно. И стихи
у Бори Тайгина есть красивые. Но все они — пота-
енные. Как невидимые миру слезы.
А ради стихов своих товарищей Боря Тайгин,
можно сказать, шел на костер, то есть — на извест-
ный риск быть взятым под стражу. Вообще-то Бори-
на подлинная фамилия — Павлинов, но ради поэти-
ческого слова не пожалел он, как говорится, своего
имени и после лагерной отбывки в глухих сибир-
ских лесах принял фамилию Тайгин, как бы совер-
шил поэтический постриг. А посадили его за то, что
делал самодельные граммофонные пластинки, было
такое выражение после войны — «музыка на реб-
рах», то есть на пленке рентгеновских снимков.
И еще за то, что... издавал стихи своих друзей тира-
жом в пять экземпляров — ровно столько, сколько
брала за «один присест» его старенькая, дореволю-
ционная пишмашинка «Ремингтон».
Отбыв четыре года в лагерях, Боря не сделался
хулиганом или вором, крикливым блатняжкой, он
как был поэтом, так им и остался. Еще до принятия
окончательной фамилии-сана Тайгин, то есть до от-
сидки, писал он стихи под псевдонимом Всево-
лод Бульварный, с непременным добавлением к
«сану» — «лирик-утопист». Должно быть, из про-
теста и самоутверждения. А первую книжечку своих
стихов назвал по-киплинговски решительно — «Ас-
фальтовые джунгли».
А в «бурной действительности» Борис Тайгин
продолжал водить по ночным улицам Ленинграда
грузовой трамвай, работая вагоновожатым.
Борис Тайгин издавал стихи своих сверстников,
и зачастую только его самиздатскими страницами
ограничивалась жизнь этих стихов. Почти все напи-
санное мной за годы, когда я не печатался совсем
или печатался не слишком часто, более тридцати ми-
ниатюрных сборничков — издания «Бе-Та». Но, по-
жалуй, самое замечательное произошло со сборни-