ком Николая Рубцова «Волны и скалы», тоже уви-
девшим свет в издательстве Тайгина и нигде более.
Рубцов представил книжку вместо рукописи, когда
поступал в Литературный институт, и многие, глядя
на обложку сборника, решили, что в руках абитури-
ента государственное издание — столь искусна была
имитация шрифтового набора на обложке. Об этом
тайгинском сборнике ранних стихов Н. Рубцова пи-
шут уже в официальных трудах, посвященных твор-
честву замечательного стихотворца, который не раз
бывал у меня на Пушкинской и даже посвятил та-
мошним дворам и квартирным трущобам одно из яр-
чайших своих (и редчайших) городских стихотворе-
ний, редчайших, потому что лирику Рубцова никак
нельзя назвать городской, хотя и сугубо деревен-
ской — тоже.
Трущобный двор, фигура на углу,
Мерещится, что это — Достоевский...
Нельзя сказать, чтобы Николай Рубцов в Ленин-
граде выглядел приезжим чужаком или душевным
сироткой. Внешне он держался независимо, чего не
скажешь о чувствах, скрывавшихся под вынужден-
ным умением постоять за себя на людях, умением,
приобретенным в детдомовских стенах послевоен-
ной вологодчины, в морских кубриках тралфлота и
военно-морской службы, а также в общаге у Киров-
ского завода, где он тогда работал шихтовщиком, то
есть имел дело с холодным, ржавым металлом, иду-
щим на переплавку. Коля Рубцов, внешне миниа-
тюрный, изящный, под грузчицкой робой имел уди-
вительно крепкое, мускулистое тело. Бывая навесе-
ле, то есть по пьяному делу, когда никого, кроме нас
двоих, в «дупле» не было, мы не раз схватывались с
ним бороться, и я, который был гораздо тяжелее
Николая, неоднократно летал в «партер». Рубцов не
любил заставать у меня кого-либо из ленинградских
поэтов, все они казались ему декадентами, модер-
нистами (из тех, кто ходил ко мне), пишущими от
ума кривляками. Все они — люди, как правило, с
высшим образованием, завзятые эрудиты — неволь-
но отпугивали выходца «из низов», и когда Нико-
лай вдруг узнал, что я — недоучка и в какой-то мере
скиталец, бродяга, то проникся ко мне искренним
уважением. Не из солидарности неуча к неучу (в
дальнейшем он закончил Литинститут), а из соли-
дарности неприкаянных, причем неприкаянных
сызмальства.
Зато, обнаружив кого-либо из «декадентов», си-
дел, внутренне сжавшись, с едва цветущей на губах
полуулыбкой, наблюдал, но не принимал участия и
как-то мучительно медленно, словно из липкого ме-
сива, выбирался из комнаты, виновато и одновре-
менно обиженно склоняя голову на ходу и пряча
глаза. А иной раз — шумел. Под настроение. И го-
лос его тогда неестественно звенел. Читал стихи, и
невольно интонация чтения принимала оборони-
тельно-обвинительный характер. Занимался Нико-
лай в литературном объединении «Нарвская заста-
ва», там же, где и Саша Морев, Толя Домашев,
Эдик Шнейдерман (о котором в стихотворении Руб-
цова «Эх, коня б да удаль Азамата...» в строчках
«...мимо окон Эдика и Глеба, мимо криков: «Это
же — Рубцов!»). И здесь необходимо сказать, что
тогдашний Рубцов — это совсем не тот, что Рубцов
нынешний, хрестоматийный, и даже не тот, явив-
шийся в Вологду прямиком из Москвы, по отбытии
лет в Литературном институте. Питерский Рубцов
как поэт еще только просматривался и присматри-
вался, прислушивался к хору собратьев, а глав-
ное — к себе, живя настороженно внутренне и сна-
ружи скованно, словно боялся пропустить и не рас-
слышать некий голос, который вскоре позовет его
служить словом, служить тем верховным смыслам и
значениям, что накапливались в душе поэта с дет-
ских (без нежности детства) лет и переполняли ему
сердце любовью к родимому краю, любовью к жиз-
ни, терзающую боль разлуки с которой он уже ощу-
тил на пороге духовной зрелости.
Помню, как приехал он из Москвы, уже обучаясь
в Литинституте, и, казалось, ни с того ни с сего
завел разговор о тщете нашего литературного труда,
наших эстетических потуг, о невозможности что-
либо найти, или осветить, или доказать поэтическим
словом в наши столь равнодушные ко всему трепет-
ному, иррациональному времена, времена выжива-
ния, а не созерцания и восторга. «Ну зачем, кому те-
перь нужна вся эта наша несчастная писанина?» —
спрашивал Коля, одновременно с чрезвычайной на-
стороженностью всматриваясь в меня, в мои глаза,
движение губ, жесты рук: не совру ли, не отмахнусь
ли от поставленного вопроса, не слукавлю и тем
самым не обману ли его ожидания, нуждающиеся в
каких-то подтверждениях? А я, помнится, и сам