тогда был не в духе, болел от вчерашнего переутом-
ления, и на Колины сомнения ответил какой-то рез-
костью, потому что не поверил в искренность его со-
мнений, а решил, что Рубцов, подавшийся в Мос-
кву, набивается теперь на комплименты и уговоры
остаться на поэтическом пути «ради всего святого» и
тому подобное. И предложил ему что-то литератур-
но-расхожее, вроде: можешь не писать — не пиши.
А Коля, теперь-то я понимаю, оказывается, был на
своеобразном мировоззренческом распутье: в Лит-
институте он насмотрелся на конъюнктурщиков от
стихоплетства, в Ленинграде — на всевозможных
искусников и экстремистов от пера, и не то чтобы не
знал, что ему дальше делать, а, видимо, еще раз хо-
тел убедиться, увериться, что путь через Тютчева и
Фета — то есть не столько через прошедшее, минув-
шее, сколько через вечное, истинное — избран им
правильно, путь как средство, единственно утверж-
дающее его в правах российского стихотворца.
В Ленинграде, примерно тогда же или чуть рань-
ше, прошел своеобразный, единственный в своем
роде, а потому запомнившийся на долгие годы Тур-
нир Поэтов. Не помню, кто организовал его во Дворце
культуры Горького, чья конкретно заслуга, что под
одной крышей на целый вечер собрались тогда все
лучшие молодые поэты Ленинграда. Но... собра-
лись. Как в какие-нибудь послереволюционные,
двадцатые, в эпоху «Бродячей собаки».
Выступали поэты всех направлений и крайнос-
тей, интеллектуалы и «социалы», формалисты-фо-
кусники и натуралисты-органики — такие, как Ев-
гений Рейн и Леонид Агеев, Владимир Уфлянд и
Олег Тарутин, Иосиф Бродский и Николай Рубцов,
Дмитрий Бобышев и Саша Морев, Александр Куш-
нер и Виктор Соснора, Михаил Еремин и Яков Гор-
дин, Герман Сабуров и Глеб Горбовский, и еще, и
еще, и весь зал, как какой-нибудь итальянский пар-
ламент, делился на эксцентрические секторы и сек-
ции, аплодируя локально, выборочно, то есть тому
или иному направлению в стихописании. Чем-то
прелестным, наивно-восторженным пахнуло от
этого кипящего и бурлящего мыслями и образами,
ритмами и претензиями сборища, повеяло чем-то
давним, утраченным, казалось, безвозвратно и вмес-
те с тем вечным, непреходящим, в том числе и за-
ключающим в себе ответ на рубцовские сомнения:
нужны ли кому наши поэтические потуги? Нужны,
нужны. И не только поэтам пишущим, но и поэтам
читающим. Ибо мятущаяся мысль юных мечтателей
и философов, а также образная вязь художников,
изобразителей всех времен и народов растворена в
самих этих народах, и отменить или запретить бие-
ние их пульса никто не вправе. Да и не в силах.
О поэтическом братстве того времени говорит и
тот факт, что все участники Турнира Поэтов рано
или поздно «пересекались» у меня на Пушкинской.
Одни — чаще, другие — реже, но все мы бывали
друг у друга. И не только участники турнира. Анд-
рей Битов и Юра Шигашов, Володя Бахтин и Борис
Бахтин (сын Веры Пановой), Давид Дар и Глеб Се-
менов, Игорь Ефимов и Кирилл Косцинский, Вла-
димир Максимов и Владимир Марамзин, Владимир
Британишский и Саша Кушнер, и Штейнберги,
Штейнберги... Даже Станислав Куняев наведался
как-то из Москвы или оттуда, где он тогда обитал.
А вот Иосифа Бродского у себя почти не помню,
хотя наверняка заглядывал и он. У Бродского был
свой круг друзей, свое «дупло» имелось.
Гораздо позже, где-то перед самым приездом в
Россию американского президента Никсона и перед
самым отъездом-выдворением из России в Америку
поэта Иосифа Бродского, заглянул я в очередной
раз на улицу Пестеля, где рядом с действующей пра-
вославной церковью Преображения жил будущий
нобелевский лауреат. Мне тогда срочно потребова-
лось прийти в душевное (а также вестибулярное)
равновесие, а ресурсы для оной цели оказались ис-
черпанными, а все средства, ведущие к немедленно-
му исполнению желания (к преображению чисто
физиологического свойства), использованными.
И тогда, очутившись на Литейном, с секунду поози-
равшись и с полсекунды поколебавшись, решил я
подняться к Бродскому, чье окно, расположенное в
«фонаре» старинного многоэтажного дома, призыв-
но мерцало, ничего, кстати, существенного не обе-
щая, ибо сам Иосиф жил крайне бедно, официаль-
ные организации стихов его не только не печатали,
но и как бы не терпели, о чем говорит тогдашнее
гнусное распоряжение — объявить поэта тунеядцем,
судить и выслать его из сиятельного города в про-
мозглую глушь. К моменту, когда я решил небеско-
рыстно навестить Иосифа, поэт из вынужденных