дебрей уже вернулся, мы с ним уже неоднократно
виделись и наши с ним стихи были напечатаны где-
то в Италии — под одной обложкой сборника рус-
скоязычных поэтов. У Бродского в «фонаре» обна-
ружил я тогда еще одного непременного участника
подобных западноевропейского производства стихо-
творных сборников, а именно — Сашу Кушнера. И
сразу понял, что визит мой, деликатно выражаясь,
некстати и что вообще о своем явлении все-таки не-
обходимо предупреждать заранее и т. п.
Ребята сидели при моем появлении скованно, как
птицы на жердочках. Я и не знал, что они... проща-
лись. Перед отбытием Иосифа на другую сторону
планеты. Вдруг показалось, да и по сию пору сохра-
нилось такое впечатление, что «фонарь», в котором
все мы сидели в тот миг, походил на клетку с птица-
ми, которые неожиданно оказались певчими, неожи-
данно для обладателей клетки, и что птицы поют, но
песни их далеко не всем нравятся, тем паче — лас-
кают слух.
Что же касается «восстановления равновесия» —
на бутылку вина мы тогда, все трое, определенно на-
скребли. Но распивать ее направился я один — в
ближайший парадник. И не потому, что мной прене-
брегли или побрезговали, а потому, что в атмосфере
«фонаря» назревали события более масштабные и
непоправимые. В птичьих сердцах бушевала тревога
земной, прижизненной разлуки с городом, улицей,
«фонарем», почти такой же непоправимой, как и
разлука со всем пространством жизни. К тому же в
ресторане «Волхов», расположенном под соседним
зданием на Литейном проспекте, обитатели «фона-
ря» предполагали в ближайшие часы организовать
скромную отвальную, а значит, и в отношении соб-
ственного «равновесия» все у них было впереди.
И вот сегодня, ближе к вечеру, когда я осваивал
эти страницы «Записок», после почти двадцатилет-
него перерыва я вновь увидел Бродского живым —
все таким же нервным, грассирующим, улыбчато-
настороженным, с остатками рыжих волос на как бы
располневшей голове. Бродского «давали» по теле-
видению в программе «Взгляд». Нажал кнопку при-
емника, и... вот он, Иосиф, словно и не было меж
этим нажатием и нажатием тем (кнопки звонка в его
дверь на улице Пестеля) — двадцати лет. И первое,
на чем я себя поймал, это улыбка, раздвинувшая
мне губы, ответная улыбка Иосифа. И тут же поду-
малось: «А хорошо все-таки кончилось! С Брод-
ским, и вообще... Выстояли. При жизни. Разве —
не милость? Разве — не свет? Перед очередным за-
темнением...»
Примерно тогда же (перед отъездом Бродского в
Штаты) состоялось между нами (Кушнер, Брод-
ский, Соснора, я) как между стихотворцами — от-
чуждение. Произошло как бы негласное отлучение
меня от клана «чистых поэтов», от его авангарда,
тогда как прежде почти дружили, дружили несмот-
ря на то, что изначально в своей писанине был я
весьма и весьма чужероден творчеству этих высоко-
одаренных умельцев поэтического цеха. Прежнее
протестантство мое выражалось для них скорей
всего в неприкаянности постесенинского лирическо-
го бродяги, в аполитичном, стихийно-органическом
эгоцентризме, в направленном, нетрезвого проис-
хождения словесном экстремизме, с которым рано
или поздно приходилось расставаться, так как ду-
шенька моя неизбежно мягчала, предпочитая «реак-
ционную» закоснелую службу лада и смирения рас-
четливо-новаторской службе конфронтации и миро-
воззренческой смуты.
Правда, моему не всегда деликатному стуку во
врата поэтического храма и прежде не все доверя-
ли — как «официальные органы», так и негласные
хранители поэтического огня в стране. Оглядываясь
теперь с улыбкой, вижу, как производились над
«поэтическим веществом» моего изготовления умо-
зрительные и литературоведческие анализы, как на-
водились символические справки, составлялись кон-
силиумы мнений: дескать, а есть ли вообще повод-
причина для размышлений, не блеф ли — вся эта
«поэтическая конструкция», занимающая у бедных
интеллигентов трояки, а то и сдающая во утолении
жажды их послепраздничную стеклотару?
В негласных экспертизах и расследованиях при-
нимали участие тогдашние литературные спецы от
поэзии — такие, как Ефим Эткинд, Наум Берков-
ский, Виктор Мануйлов, Тамара Хмельницкая, Вла-
димир Орлов, профессор Максимов, профессор Бо-
рис Бурсов. Привели меня в дом и к Л. Я. Гинзбург,
которую я напугал, а вернее — шокировал, показа-
ли «лицом к лицу» Анне Андреевне Ахматовой, Бо-
рису Слуцкому и даже Евгению Евтушенко. Кое-что
из прогнозов, как ни странно, подтвердилось, а кое-