а всего лишь как бы поводя головой вслед за усколь-
зающим голосом чтеца. И все-таки время от времени
просила читать громче, отчетливей. Помнится, об-
стоятельство сие немало меня раздражало. Приходи-
лось напрягаться, словно бы навязывая себя, а не...
даря. Что ж, самолюбие, как и здравый смысл, всег-
да при нас. Тем паче в годы молодые.
Читал я тогда стихи из своих комаровских, наи-
более строгих, собранных циклов «Косые сучья» и
«Сны», стихи, тяготевшие, как мне казалось, к не-
коей музыкальной классичности словесного строя и
даже — к инструментовке. Свои же лохматые, «от-
чаянные» стихи из разряда «проклятых», как губка
напитанных винными парами и невинными семанти-
ческими шалостями, читать я не осмелился, и пра-
вильно сделал, потому что в «проклятых» (по выра-
жению профессора Наума Берковского, польстив-
шего мне примерно в те же дни, шутливо или нет
сравнив мою непечатную, взвинченную «продук-
цию» с творениями именитых французов) имели
место вкрапления слов, мягко выражаясь, нецензур-
ных, режущих «серебряный» слух.
Поэты, окружавшие тогда Анну Андреевну и по-
желавшие представить ей меня, едва я открыл рот,
мгновенно превратились в молчаливый синклит и с
непроницаемыми лицами наблюдали за реакцией
«самой». Не знаю, кто именно — Евгений Рейн или
Дима Бобышев, Толя Найман или Иосиф Бродский
— проявил инициативу, предложив Ахматовой «от-
слушать» Горбовского? Может — все разом? Мы
ведь тогда дружили, еще лишенные некоторых из
предрассудков, что нагрянут к нам чуть позже, дабы
испытать на прочность все то человеческое и божес-
кое, коим обладали мы от природы. Правда, обитал
я от упомянутых поэтов несколько в стороне, был
менее образован да и внешне проигрывал им бес-
спорно; порой досаждал ребятам в «поисках тепла»,
раздобывая денежку на очередную «порцию», при-
чем, комплексуя, не забывал упомянуть, что, дес-
кать, Порция — это именитая некогда «древняя»
римлянка, жена М. Брута, выступавшая против са-
мого Цезаря, а не «сто пятьдесят с прицепом», то
бишь с килечкой, — одним словом, не забывал при-
хвастнуть справочно-познавательской эрудицией
(знай наших!).
Читал я в тот вечер «с листа», и не просто по за-
писной книжке, а считывал рифмованную продук-
цию со страниц культурненько сброшюрованных сам-
издатовских сборничков, за несколько часов до на-
чала «аудиенции» отпечатанных мной на первой
собственной пишмашинке марки «Москва», кото-
рую приобрел на деньги от жиденького гонорара за
свою первую книжку стихов «Поиски тепла» (70 КОП.
за стихотворную строку, тираж — 2500 экземпля-
ров, объем — полтора авторских листа).
Анна Андреевна изъявила желание взглянуть на
брошюрки. Она подержала «продукцию» в царст-
венных руках, улыбнулась самодельным «титуль-
ным листам» сборничков, на которых значилось:
«Сны» и «Косые сучья», — полистала. И я осмелил-
ся предложить их ей «на добрую память». Не отка-
залась, даже попросила надписать «дарственную»,
что я и проделал с превеликой энергией. Приняла.
А что ей оставалось делать, ей, человеку, воспитан-
ному несколько иначе, чем я?
Не из ложной скромности решил я не приводить
тут похвальных ахматовских слов в адрес моего чте-
ния. Не запомнились таковые. А может — и не было
вовсе. Было — внимание. Отчетливое. Со стороны по-
жилой женщины. Не прервавшей юного декламатора
ни словом, ни вздохом. А следил я за ее лицом вни-
мательно. И прервал бы себя незамедлительно при
малейшем сигнале рук, глаз, губ, дыхания Ахмато-
вой, возвещавших об утомлении, вообще — о скуке.
Похвальных слов не запомнил. Если они и были,
принял их как должное. Зато уж «критическое заме-
чание», переросшее затем в маленькую дискуссию с
поэтессой, врезалось в память стальным осколком!
Причиной дискуссии послужило одно из моих тог-
дашних стихотворений, озаглавленное прозаичес-
ким словом «Ботинки». В нем — двенадцать строк.
Приведу их полностью. Как вещественное доказа-
тельство. Как свидетельское показание. По просьбе
обвиняемого.
Ботинки
Как машины грузовые, на резине
мы ходили, мы закаты коротали...
А вчера в универсальном магазине
мы купили греко-римские сандалии.
Оплатили цвета пыли макинтоши,
в цвета стали мы представились беретах.
Мы пошили сногшибательные клеши,
надышались из нерусской сигареты.
И мелькали греко-римские сандалии,
и ходили мы — плакаты и картинки.
...Но всегда нас под кроватью ожидали
грузовые эпохальные ботинки.