копирки использовались почему-то единожды, под
каждую последующую страницу текста подклады-
вался новый лист «переводки». Тогда же подума-
лось: ничего себе живут! Непонятную мне расточи-
тельность приходилось толковать, опираясь на свои
плебейские запросы и возможности: дескать, вот
она, голубая кровь, с ее замашками, госпожа, поэти-
ческая дама — вот и чудит, вот и размахнулась.
Даже когда вчитывался в повествовательные
строчки, предварявшие «Реквием», в которых гово-
рилось о стоянии в очередях возле тюремного подъ-
езда, в голову почему-то не пришла «крамольная»
догадка: а ведь тебя, дурака, похоже, приглашают к
прочтению опальной поэмы, потаенного слова...
Пусть — к прочтению «наоборот», навыворот, в зер-
кальном, так сказать, варианте, к прочтению сквозь
черную, ночную бумагу, наложенную на дневной
животворящий свет, что вызревал помаленьку за
окном, в пространствах и помыслах Отчизны. Но
вот же, занятый собой, не сообразил, не догадался,
что пожилая, грузная, величественно-глуховатая
женщина способна на какой-то экстравагантный,
протестующий, «молодежный» жест. Разве не могла
она таким образом взять и поделиться сокровенным,
почти запретным? Могла, конечно, и делилась... Но
вряд ли — с первым встречным. И «трюк» с копир-
кой наверняка принадлежал (по замыслу) не ей, а
тому, кто перепечатывал тогда поэму. Кто знал меня
основательнее, нежели хозяйка поэмы. Этим своим
соображением я ни в коей мере не хотел бы умолять
бесстрашие ахматовского мужества, отвагу ее сердца,
которое к тому времени наверняка еще не оттаяло от
стояния в ежовских очередях, замученное, однако
не сломленное, ибо чем для него, да и не только для
него, был в те годы «Реквием»? Ведь и впрямь — не
столько «литературным произведением», сколько
заупокойным плачем по убиенным, по растоптанной
свободе, но еще и — обвинительной речью Поэта на
процессе возрождения справедливости (не призы-
вом к Возмездию, однако, ибо раба божья Анна к
тому времени уже целиком и полностью исповедова-
ла милость наджизненного Добра).
И тут через какое-то время меня вновь приглаша-
ют в «нумер» к Ахматовой и вручают сроком на
одну ночь экземпляр «Поэмы без героя», отпечатан-
ный также на моей машинке. И ставят, причем впол-
не серьезно, непременное условие: изложить о поэме
«собственное мнение», предъявить его от лица ново-
го поколения поэтов — автору. Вот так, и ничуть не
меньше.
Меня подвело мое трудноотмываемое поэтичес-
кое невежество. Помогла — интуиция, врожденный
нюх на прекрасное. Излишней самонадеянностью хоть
и не страдал, однако оценить предложение «долж-
ным образом» все ж таки не сумел. Почему? А пото-
му, что поэзия Ахматовой не была для меня в те
годы откровением, я не проник в нее, не упивался
ею взахлеб, не обмирал над нею от счастья и востор-
га, как, скажем, над волшебной лирикой Александра
Блока, обнаженно-беспощадными поэмами («Поэма
конца», «Поэма горы») Марины Цветаевой, над ее,
Марины Ивановны, проникающей прямиком в груд-
ную к лутку, надполой, не женской и не мужской
(сверхлюдской!), «политикой» стиха, над есенин-
ским «несказанным светом», северянинским необъ-
яснимо прелестным, неповторимым псевдоизыском.
Ахматову я лишь трепетно уважал к тому времени,
как иногда уважают коллекционеры редчайшую ре-
ликвию, способную к тому же не просто ютиться под
охранным музейным стеклом, но и подавать вам при
случае руку, дарить улыбку-мысль, облеченную в
классической пробы стихи. Ахматову, живой, теп-
лый мрамор ее лирики полюбил, освоил сердцем -
гораздо позже. Для меня она долго оставалась «за-
крытым» поэтом, закрытым не искусственно, не
чьей-то злой волей — моим добровольным воспри-
ятием мира, слова, любви.
Отчетливо помню, что поэма Ахматовой не толь-
ко не потрясла меня, но и не взволновала, не зацепи-
ла, оставила равнодушным. Доказательство тому —
недавние мои сомнения, развеянные на днях Андре-
ем Битовым: что именно читал я тогда — «Поэму
без героя» или «Реквием»? Битов без колебаний на-
звал «Поэму без героя». И добавил, что Ахматова
просила высказаться о поэме и его, Битова. И что
якобы именно он относил хозяйке список поэмы, так
как я будто бы в тот вечер «перебрал» или просто
струсил. Таким образом, получается два варианта:
либо Ахматова вручила поэму тому и другому, либо
одному вручила «Поэму без героя», а другому —
«Реквием»...
Нет, я не проклинаю скудные возможности своей