памяти, а лишь благодарю Всевышнего за то, что па-
мять сия не сохранила во мне того лепета, которым
объяснялся я с Ахматовой, делясь впечатлениями о
ее легендарном творении. Значит, так нужно было,
чтобы Ахматова, приглашая меня к Поэме, все-таки
не пустила меня в нее, морально не собранного, рас-
христанного, неуравновешенного. Пройдут годы, и
сам я постучусь в ее Книгу и долго буду стоять под
ее сводами, озираясь, словно в гулком храме.
Что ж, я действительно не помню своих, наверня-
ка жалких, слов о Поэме, но впечатление беспомощ-
ности от неумения высказаться ясно, предельно ис-
кренне сидит во мне по сию пору. Недаром Поэму
хотелось сравнить с зашифрованным письмом, от-
правленным автором кому-то из своих близких по
духу, посвященных, владевших ключами разгадки.
А тут подвернулся я, и Поэму на какое-то время вру-
чили мне, постороннему как бы человеку.
Беспомощность порождала досаду. Я стал горячо
лепетать вовсе не о Поэме, а про... самое Ахматову,
уверяя присутствующих, что Ахматова для меня как
бы человек-экспонат из другой эпохи, классик, за-
вершивший восхождение на Олимп где-то с начала
Февральской революции, что она для меня как бы и
не человек вовсе, не живое существо, а всего лишь
символ, метафора, воплощенный образ Барда, и что
«Белую стаю», а также «Четки» я недавно отнес к
букинисту, а денежки пропил, и что дали за них го-
раздо меньше, чем за Блока издательства «Алко-
ност», отнес, потому что книжки сии — все равно
что пушкинские или тютчевские, что человека, на-
писавшего их, невозможно встретить на планете
живым, тем более в Комарове, как нельзя встретить
где-нибудь в Вырице Ал. Блока (в Вырице можно
встретить Ал. Кушнера), а на Васильевском остро-
ве — Баратынского (на Васильевском острове мож-
но встретить Виктора Соснору). И тогда Ахматова
закричала, не в ужасе и даже не возмущенно, а вот
именно — убежденно, со знанием дела и одновре-
менно как бы заклиная:
— Гомер-р! Гом-мер-р! Бесплотный, легендар-
ный! Вот кто Поэт! Гом-мер-р! — чуть в нос, попут-
но, всей грудью извергла она из себя начало мысли
и, сделав глубокий вздох, продлила ее на выдо-
хе: — Гомер-р... Вот! А мы все — люди. Привычные
человеки. Живые или проживающие. Поэт — звук,
бестелесная музыка, звучащая легенда! Свобода...
А мы... — и, подумав: — А мы — это мы.
АННА
Был какой-то период — не в жизни,
а над нею — в мерцании звезд,
в доцветании ангельских истин,
в Комарове — в Рождественский пост.
Восседала в убогой столовой,
как царица владений своих,
где наперсники — Образ и Слово,
а корона — сиятельный стих!
В раздевалке с усмешливой болью,
уходя от людей — от греха,
надевала побитые молью,
гумилевского кроя меха.
Там, в предбаннике злачного клуба,
что пропах ароматами щей,
подавал я Ахматовой шубу,
цепенея от дерзости сей.
И вздымался, по-прежнему четкий,
гордый профиль, таящий укор...
Как ступала она обреченно
за порог, на заснеженный двор.
Уходила тяжелой походкой
не из жизни — из стаи людей,
от поэтов, пропахших селедкой,
от терзающих душу идей.
Провожали не плача — судача.
Шла туда, где под снегом ждала,
как могила, казенная дача —
все, что Анна в миру нажила.
НАРОД
С похмелья очи грустные,
в речах — то брань, то блажь.
Плохой народ, разнузданный,
растяпа! Но ведь — наш!
В душе — тайга дремучая,
в крови — звериный вой.
Больной народ, измученный,
небритый... Но ведь — свой!
Европа или Азия? —
Сам по себе народ!
Ничей — до безобразия!
А за сердце берет...
* * *
Не спеши уходить
от меня — от былого.
Не оборвана нить,
не досказано слово.
Слышишь: благовест вновь
над страной, а не клекот.
Сядь и душу готовь,
словно пташку, к отлету.
Не спеши и не трусь.
...Дай, судьбу до листаю —
и тихонько вольюсь
в журавлиную стаю.
УЧАСТНИК ПАРАДА ПОБЕДЫ
Из глубины расейской,
из отдаленных сфер
возник тот, с виду сельский —
три «Славы»! — кавалер.
Он призван шаг печатать
и спинку разогнуть!
Кремлевская брусчатка
дает отдачу в грудь...
Есть, есть еще сноровка
и ножки — обе-две!
И кепочка-«лужковка»
торчит на голове.
Не Теркин и не Чонкин,
не «подвиг всех времен»,
а Митрич, заключенный
в колонну стариков.
Равнение направо:
туда, где быть звезде!
А там — орел двуглавый
на «должной высоте».