Возле мотеля на парковке стоят два внедорожника. В утренних сумерках они выглядят внушительно, и не сомневаясь, кому они принадлежат, шагаю к одному. Водитель кивает, восседая за рулем, и не спрашивая заводит двигатель. Машина трогается с места, и меня тянет оглянуться. Нет. Не в этот раз. Оставляя свои кошмары и страхи здесь, в отремонтированных комнатах придорожного мотеля, я возвращаюсь туда, где нашла маленькую причину жить дальше.
Замерев на пассажирском сиденье, я взирала на трассу, быстро пролетающую мимо. В этом захолустье передвигаться без авто крайне сложно. Разбросанные деревеньки и, как остов цивилизации, поселок Румянцево, прятались от глаз за лесным массивом. Даже если кто-то из малышей и надумал бы сбежать из интерната, то потерялся бы в лесу и замерз насмерть или сошел с ума от страха, бродя между огромных елей. Трасса федеральная, и притормаживали здесь лишь фуры для отдыха или такие вот залетные братки… Что они здесь забыли? В глуши? Команда Вальтера всегда предпочитала держаться в городе.
- Остановите здесь, пожалуйста. Мне не простят прихода на работу, увидев такую машину. – говорю с надеждой, и водитель тут же встает. – Спасибо.
Выбираюсь из теплого салона, закуривая, и топаю вдоль забора интерната. В окнах столовой горит свет. Младшую группу подняли на завтрак. Обещала ребенку куклу и приду с пустыми руками. Коря себя, прохожу по коридору и оставляю куртку и сумочку в кабинете.
- Перед прогулкой посмотри новенькую. Она молчит со вчера. Если не по твоей части, то надо отправлять в специализированный, - бросает мне Наталья, намекая, что у девочки проблемы с психикой.
Я слышала об этом не раз, и случаи были не редки. Дети попадали сюда отнюдь не просто так. Их изувеченное детство проходило зачастую еще хуже, чем здесь, и если поведение отклонялось от нормы, то ребенка отправляли в психоневрологический интернат в городе. Мысль о том, что Аню могут увезти, холодила душу. Я стала привязываться к ней, как ни печально. Убеждая себя, что увидев нормальную пару, смогу смириться, отдать, отпустить ради ее будущего, казалась иллюзией. Я отдавала себе отчет в том, что когда эту белокурую малышку будут уводить, не найду себе места.
Стараюсь придерживать больную руку. Забрав ребенка после завтрака, я легко сжала ее ручку и увела к себе. Разложив адаптационные картинки на столе вместе с выпиской из ее дела, решила спросить.
- Анют, мне сказали, ты не говоришь. Это не хорошо, знаешь?
- Мне «глустно», и тебе... – отвечает, распахивая мне навстречу огромные голубые глаза.
Смущенно скольжу взглядом по выписке, сверяя возраст. Четыре года и два месяца. Это ответ ребенка?
- С чего ты решила, что мне грустно? – натужено улыбаюсь.
Девочка встает со стула, дотянувшись ножками до пола, и боязливо подходит. Маленькая ручка ложится на мое плечо… Горячее тепло растекается от ее ладони, ощутимое, словно приложили грелку…
- Ты плакала, - она взмахнула ресницами, как в замедленной съемке, а я онемела, прикидывая, как ей удается заглядывать в меня… в самое нутро.
На моих плечах и спине… остались следы… Их оставил яростный широкий ремень, мужской ремень, подвернувшийся под руку. Малышка не имела шанса узнать о моей судьбе, но почувствовать… даже как-то «увидеть». Воспитанная в обычных городских условиях, я, безусловно, не могла свыкнуться с мыслью о мистическом происхождении слов девочки. В конце концов я педагог, а не сельская гадалка.
- Все хорошо. Я забыла об этом, - говорю нейтрально. – Давай мы лучше разложим картинки. Смотри они какие.
- Не забыла, - мотает головой, опуская глаза на картинки.
- Слушай. Я обещала тебе игрушку, но вчера просто не успела в магазин. Извини, пожалуйста, я постараюсь выполнить свое обещание. – вкрадчиво добавляю, зная, что детям нельзя врать. И я не соврала, я просто не попала в магазин вчера…
Ребенок принимается раскладывать коллаж из картинок в нужном порядке, но я ловлю себя на мысли, что заросшие шрамы на спине… зудят и болят. Почему? Откуда она может о них знать? Или моя фантазия разыгралась не на шутку, а сознание разыскивает родственную душу, прячась от одиночества. Такую же израненную, побитую людьми, их черствостью, неверием.