– Конечно…
– Конечно, не заслужил? – шутливо пискнул Теодориан. – Ах, моя милая Айна, порой ты прямо как ребёнок. Ты ведь меня совсем не слушала.
– Это плохо? Что я как ребёнок?
– Вовсе нет, я нахожу это умилительным.
– Чудно! Только не зови меня «моя Айна». Я не твоя. Я ничья.
– А если уеду в Грубрете, поедешь за мной?
– Нет, я поеду с тобой. Но ты ещё не получил сан и даже не дописал опус. Может, я взгляну на него? Подскажу, что не так.
– С каких пор ты интересуешься практиками Элитереля?
Айна сразу отстранилась, дёрнув плечом и сложив руки на груди. С привычной тяжестью во взгляде она всматривалась в даль залива. Теодориан вздохнул и развернул её к себе.
– Я зайду вечером.
– Уверен, что хочешь видеть служителей Драмаса после целого дня ритуалов? Лучше уж работать над бесконечной рукописью, чем это.
– Она не бесконечная, говорю же: написал треть.
Айна пожала плечами.
– И всё же тебе лучше не приходить. Ты ведь столько ворчал после той службы в храме, когда тебе пришлось говорить с отцом. А сегодня в доме будет больше дюжины таких, как мой отец. Спаси наши души… Оно тебе надо?
– Ладно, не приду, довольна?
Айна выдавила кислую улыбку. Теодориан осторожно, словно к бездомной кошке, приблизился и поцеловал девушку в лоб.
– Береги себя, Айна. Не выходи сегодня из дома без надобности.
– Перестань! Сегодня они воюют против меня, зато это единственный день, когда они не воюют друг с другом.
Критикарий скептически покачал головой и, не сказав больше ни слова, направился обратно к домам, таким же серым, как небо и волны. Айна не спешила уходить, позволяя разгулявшемуся ветру и дальше трепать края её тёмно-зелёной юбки.
II
Трубы не пыхтели дымом – все, кто хотел, уже уехали в поля на праздник Касания. Оставшись один, Теодориан мог попытаться понять, что же всё-таки чувствовал по этому поводу.
Выезжать в поля в день Божественного Касания – не просто традиция. Это честь и привилегия; событие, которое должно дарить благодатную радость. Ну, радости Дор давно не испытывал – толпы народа, шум, поверхностные беседы тому не способствовали. Что же до чести… Теодориана не покидало чувство, что сегодня ему так легко позволили остаться в городе не по доброте душевной, а из пренебрежения. Возможно, он не оправдал ожиданий, и теперь от него пытались деликатно избавиться. Знакомая ситуация.
Критикарий тряхнул головой и поднял глаза к небу. Серую гладь разрезали шпили Шести Храмов и башня городской ратуши. Последняя заметно выделялась на фоне изящных крыш Храмов своей громоздкостью. Если бы Теодориан был обывателем, как та же Айна, он не увидел бы в этом никакой связи, однако монастырское образование всё же дало свои плоды. Теодориан знал: башня была построена совсем недавно, уже после войны, оттого и кажется чужеродной. Раньше на её месте стоял храм Седьмого Артэ, Артэ-демона, коллекционера грехов Людуса – как только его не называли. Ратуша, возведённая вокруг храма, словно стыдилась – весьма оправданно – своего предшественника.
Смотря на неё, Теодориан каждый раз невольно вспоминал – хоть и не жил в те времена – послевоенную эпоху, смутное время, когда Сурима превратилась в кипящий котёл мнений и политических распрей. Критикарий считал любое нарушение порядка признаком слабости и причислять себя к потомкам слабых не хотел, потому башня вызывала у него чуть ли не приступ тошноты. Весьма иронично, что при этом он отчаянно пытался сбежать от порядка, который навязывал отец. Но это, конечно, было совершенно другое.
Если дело дошло до отца, пора было остановиться. Дор опустил взгляд, вместе с тем заземляя и мысли. И тут краем глаза уловил странное движение: из цоколя ратуши кто-то выходил. Один этот факт уже мог насторожить человека, знавшего историю ратуши, но тот, кто показался из арочного свода, к тому же выглядел… по меньшей мере неважно.