Конечно, этим работа не ограничивалась – её, напротив, становилось больше. Подобно тому, как создатель-Элдериан сталкивал две звезды, порождая яркие всполохи, новая задумка притягивала вопросы, вопросы и снова вопросы. Описать историю Габриэля Микадория? Создать эпос об Артэ, об изгнании Людуса? Поведать о перипетиях подполья еретиков? Сюжет крутился где-то над головой, но никак не мог обрести форму – опять! Кроме того, критикарию предстояло много времени провести – втайне от своего окружения – среди еретиков, наблюдать за ними, разговаривать, причём так, чтобы они не догадались о причине столь внезапного дружелюбия. Дело предстояло рискованное и кропотливое.
Пр... ая р... Т. Р.
«… Можно даже предложить им бросать шестигранную кость перед каждым отрывком – их как раз двенадцать, – чтобы порядок чтения был целиком случайным…»
01.
Мы вошли в храм Пиктурны, и Людус косо улыбнулся. Стал высматривать что-то, бормоча себе под нос. Когда я окликнул его, напомнив, что в наш уговор входил рассказ о жизни в Цитадели, а не едва различимые бредни, Людус раскинул руки с таким видом, будто о чём бы он ни думал, это было очевидно.
– Мы называем Пиктурну старшей из младших. Видишь ли, они со Скульптрием и уж тем более Элитерелем пришли в мир позже нас с Музалией и Салтари. Всё-таки чтобы нарисовать нечто подобное, – он изогнулся, указывая на одну из картин, – да вообще что угодно, нужно, чтобы было, на чём рисовать и чем. Словом, для практик младших люди должны были сначала изобрести инструменты, а это, сам понимаешь, процесс небыстрый. Впрочем, Пиктурна справилась быстрее всех – достаточно взять палочку и найти рыхлую землю, и вот – картина готова! К чему это я… Ах да, Пиктурна – старшая из младших, поэтому она весьма… горделива. Ну, и практики её последователей накладывают отпечаток – все эти автопортреты… Вот я и ищу, где отражение этого себялюбия в храме.
Я заметил мозаику первым. Видимо, Людус до того привык к мелким деталям вроде карт и игральных костей, что не обратил внимания на полотно, занимавшее без преувеличения целую стену.
Палитра была оранжево-красная. Красный цвет мог трактоваться по-разному: скажем, если бы он сочетался с жёлтым, это было бы показателем богатства и славы. Но оранжевый наталкивал на мысли о пожаре, несчастии. Внизу мозаики ютились люди. Они были изображены грубыми штрихами, одинаковой толпой – все, как один, в неприглядных обносках, с искривлёнными от крика ртами и вскинутыми вверх руками с корявыми пальцами.
Толпа образовывала пирамиду, на вершине которой восседал Людус. Узнать его можно было по длинным пшеничным волосам и, мягко говоря, субтильной внешности. Его руки или, скорее, когтистые лапы тянулись к людям, охватывая всех сразу. Кусочки мозаики не позволяли в деталях изобразить лицо Артэ Игр, но было видно, как он обезумевшими глазами смотрит на толпу.
Людус наконец подошёл ко мне. Я застыл в ожидании бравады о том, как всё это несправедливо и демона просто неправильно поняли. Однако Артэ криво ухмыльнулся, указал пальцем на своё изображение и принял такую же позу, исказив лицо ещё безобразнее, чем на мозаике. Не знаю, почему я ожидал от него серьёзности.
Три!
Ты не думал, что присутствие чужаков может так повлиять на тебя, на твоих братьев и сестёр. Только Элдериан остаётся нетронут вторжением чужеземцев, но и он взирает на них со странной смесью отвращения и… страха, чего бы там ни боялся создатель всего сущего. Эти люди ничем не отличаются от ваших подопечных, но от них исходит странная энергетика первобытной злобы – хотя одеты они по последней моде, а оружие носят пугающе массивное. Само существование чужаков будто противоречит известным законам бытия; они не должны были появляться на вашей земле.
Вы, Артэ, страдаете ещё и потому, что завоеватели не верят в вас, а ни о каких ритуалах не может быть и речи, когда последователям приходится защищаться от беспощадных набегов людей из-за моря. Ты не можешь отделаться от чувства, что Элдериан намеренно вручил вам этот изъян, впрочем, несмотря на опасения остальных Артэ, ты всё же принял правила игры. Без ограничений было бы не так интересно.
Тебе приходится сдерживать почти детское любопытство ради братьев и сестёр. Артэ случалось поодиночке переживать душевную боль, на которую эфемерные божества парадоксально были способны, но, когда недуг поражает всех разом… хуже самих страданий – лишь страх, царящий в Цитадели. Страх, что всё может закончиться… нежелательным исходом, как сухо заметил Скульптрий.