Ты решаешь не говорить о предчувствии скорой катастрофы. Не потому что опасаешься, что тебе не поверят, а чтобы понаблюдать, что будут делать Артэ и создатель. Впрочем, когда последователи Элитереля начинают тайную переписку с чужеземцами с соседнего острова, ты понимаешь, что, возможно, не ты один решил действовать скрытно…
05.
Экспозиции в храме Скульптрия меняли редко, поскольку перевозить скульптуры довольно затратно. Центральную же композицию оставляли без изменений, чему бы ни была посвящена выставка. Даже потолок в храме высекли таким образом, чтобы на эту скульптуру всегда падал луч света.
«Изгнанный демон-Артэ сразу после Суда». Название можно было придумать и покороче, зато оно как нельзя точно отображало происходящее. Людус, закованный в цепи Артэ Скульптуры, стоит на коленях, изогнув тело в приступе отчаяния. Он зажмурился и открыл рот, можно было почти услышать его крик. Запястья… будь я жрецом, создавшим такой шедевр, я бы гордился этими запястьями. Кожа сморщилась, будто демон готов оторвать себе руки, лишь бы вырваться. Что ж, у настоящего Людуса кисти были на месте, так что сбежал он явно не таким пугающим способом.
Я взглянул на Людуса и опустил взгляд на его ладони – хотел удостовериться, что ли, что это не иллюзия? Артэ Игр потирал запястья, не в силах оторвать взгляд от скульптуры. Он вроде делал это легко, как бы успокаивая себя, и в то же время судорожно, раз за разом проводя по одной и той же линии. От трения кожа его демонических рук не краснела, хотя, будь он человеком, там вполне могли остаться синяки.
– Пойдём наружу, ладно? – на этот раз в его голосе не осталось озорства. Он звучал приглушённо, почти испуганно. Значит, хотя бы сюжет о Суде был правдой. Ведь так?
Шесть!
Тишина. Тишина… Столь непривычная тишина. Как смертные выносят это? До сих пор ты был насквозь пропитан чужими мыслями, идеями, впечатлениями. Вспышка, возглас, мурашки по коже.
Ты сидишь, если это можно так назвать, в тёмной комнате. Чёрные, тугие стены, уходящие ввысь. Потолка ты не видишь и подозреваешь, что так и задумано – чтобы не смел даже думать о том, что твоё заточение может закончиться.
Ты не чувствуешь груза изгнания, потому что в этой мёртвой комнате не ощущается течение времени. Сколько ты уже пробыл здесь? День, месяц или десятилетие? Ты не знаешь и вряд ли узнаешь: другие Артэ исполняют уговор и не смеют навещать тебя.
Вспышка! Не света, но эмоции. Такой сильной, что её чувствуешь даже ты в своей темнице. Она сокрушительна, настолько, что, кажется, проломила барьер, сдерживающий тебя, не дающий соединиться с последователями.
Медленно, несмело ты тянешься в проделанную дыру к зыбкой свободе. Почти наощупь, как слепой котёнок, пытаешься понять, когда ты оказался. И что приманило тебя.
Ты сразу чувствуешь знакомую энергетику. Но… почему-то она кажется тебе искажённой, неправильной. И потому столь манящей! Не эта ли ниточка тянет тебя?
Ты следуешь за иссиня-чёрным шлейфом, который приводит тебя в дом Габриэля Микадория. Весь синий цвет мигом испаряется, оставляя лишь промозглую тьму. Ты видишь тело жреца, распластанное на полу. Рядом – пистолет. А ещё… карты. Колода лежит рубашкой вниз, лишь одна карта открыта. Чёрная масть. Следы прикосновений Габриэля ещё видны, и ты понимаешь: он звал тебя. Отчаянно. Умолял помочь принять решение, ставшее последним. Ты живо представляешь, как он видит карту, и всё в нём обрывается. Он предал тебя, и ты не только не явился на зов, но ещё и плюнул желчью, пожелав ему смерти – так всё выглядело в глазах теперь безжизненного Габриэля. А ты даже не слышал его мольбы – Элитерель оценил бы такую иронию.
Ты оглядываешь комнату. Она не выглядит как жильё человека, прославившегося своим военным романом; так же она выглядела, когда Габриэль только начинал творить и раз за разом влезал в долги. На столе ты видишь черновики новых рукописей: перечёрканные, смятые, а иногда и порванные. Одного прикосновения достаточно, чтобы тебе открылись эмоции, в которых жрец писал эти страницы. Тревога. Сомнения. Раздражение. Пустая безысходность. Похоже, после взлёта «Фигур на доске» Габриэль не смог завоевать любовь читателей, а меценаты уже захватили его в плен. Не раскаяние за «предательство» толкнуло Габриэля на этот отчаянный шаг, а окончательное осознание собственного бессилия.