03.
Приближалась годовщина окончания войны, поэтому я не удивился, что в храме Музалии репетировали военные песни. Уж не знаю, было ли это так же очевидно Людусу.
С одной стороны, я был рад, что мы не попали на одну из задорных песен, которые были призваны ободрить солдат, оказавшихся в самых беспросветных обстоятельствах – Людус не станет дурачиться. Скорее всего. С другой… заунывные гимны, весь смысл которых можно было уложить во фразу «посмотрите, сколько жертв мы понесли», всегда отталкивали меня. Это и так понятно, зачем давить на жалость?
Эта песня была написана уже после войны и после «Фигур на доске», потому что в ней оплакивались жертвы не просто войны, а войны, начатой Людусом. Я исподлобья взглянул на демона – ну теперь-то он что-нибудь скажет? Возразит? Перебьёт хор, исковеркает строчки?
Артэ Игр заворожённо смотрел на поющих.
– Эту я не слышал, – наконец сказал он так, будто гордился жрецом, написавшим слова и музыку. – Это было уже после праздничного перемирия, верно?
Конечно, его волновало «перемирие», которому в учебниках истории уделяется одна строчка – если учебник хороший.
Пять!
Артэ собираются в «зале». Цитадель не была создана для того, что свершится сегодня, но, похоже, небесная обитель более податлива к нуждам своих жильцов, чем… Впрочем, неважно. Скульптрий смотрит на выросший из ниоткуда зал с колоннами, трибунами и центральной круглой платформой, не скрывая удивления и, возможно, восхищения – ему хотелось бы преподнести такую магию своим последователям.
Музалия с Драмасом, особенно Салтари и даже горделивая Пиктурна не замечают изменений Цитадели. Они неотрывно смотрят на тебя, и на их лицах застыл страх с примесью самых разных чувств: сострадания, замешательства и, кажется, небольшой брезгливости – от богини Живописи. Взгляд Салтари прожигает тебя насквозь. Это злоба, но злоба любящая. Она предупреждала тебя. Не из занудства, а потому что дорожит тобой, и ты это знаешь. Долгое время вы шли бок о бок, на заре эры смертных вы и ваши последователи жили в своём маленьком мирке, где были радость и гармония и не было места тяжёлым мыслям о будущем. Салтари хранит тёплую память о тех временах не меньше тебя.
Теперь же ты стоишь на «почётном» пьедестале, и со всех сторон на тебя устремляются взгляды сияющих глаз.
В зал входит Элитерель. Из-за трибуны ты не видишь, что так взволновало всех – они смотрят на пояс бога Письма. Элитерелю сегодня тоже отведена особая роль: именно он объявил, что ваш создатель повелевает устроить суд над Людусом, неблагодарным богом-бунтарём. Элитерель объявил – ему и быть судьёй, праотец не опустится до возни со своими творениями.
Никто не представлял, что над Артэ можно вершить суд и что тем более один Артэ может судить другого. Ты понимаешь, что все – кроме, пожалуй, поглощённой обидой Салтари – боятся за себя. Когда огласят приговор, никто уже не сможет быть уверен в своей неприкосновенности.
Страх Элитереля не сравним ни с чем – это и не страх вовсе, а бурлящий котёл из всех тёмных эмоций, что ты знаешь. Верный слуга создателя, он был готов исполнять его указы, но не брать верх самому. Это было для бога Письма худшим из кошмаров. Однако не подчиниться Элдериану… такая судьба была в разы невыносимее. Элитерель страшится гнева владыки, жалеет себя за то, что оказался заперт меж двух кошмаров, и… зол на тебя, конечно. Он тоже предупреждал. Он тоже пытался вразумить. Он тоже был не безразличен к последствиям. Ты-то был готов смириться с ними, но твой брат не мог вынести даже самого страха перед хаосом, воцарившимся твоими стараниями. Теперь ему предстоит выдержать всё с недрогнувшим лицом, как бы сложно это ни было для того, кто привык впитывать в себя все эмоции мира.
– Сегодня мы собрались здесь, чтобы судить нашего брата, Людуса, Артэ Игр, – торжественно начинает Элитерель. Заунывно. То, как затем он обращается к тебе, звучит куда более скромно. – Людус, ты знаешь, в чём тебя обвиняют?
Как ответить, чтобы ему было легче сделать то, что предрешено? В твоих планах было изображать потерявшего рассудок Артэ, который одержим идеей хаоса, но теперь, когда ты слышишь в голосе брата робкую надежду, ты выбираешь спокойное смирение. Это разорвёт эфемерное сердце Элитереля не меньше, но по крайней мере не напугает.