– Да. Я не покоряюсь воле нашего создателя и ввожу в заблуждение смертных.
– Твоё учение привело к беспорядкам, – хмурится Элитерель. – К войне.
Музалия приподнимается с места, хочет что-то сказать, но Салтари строго смотрит на неё, и та молчит. Это испытание ты должен вынести сам.
– Всё так, – с улыбкой отвечаешь ты.
– Ты хотел этого? – он снова пытается вразумить тебя. Ты даже тронут такой попыткой изобразить, будто на этом суде от тебя что-то зависит – дань уважения твоим практикам.
– Нет, но я и не делал ничего, чтобы остановить это.
– По незнанию или…
– Не находил нужным, – пожимаешь плечами ты. – В этом мой замысел.
– Мы больше не собираемся слушать твои крамольные идеи.
– Знаю.
– Ты бы отказался от них, если бы тебе грозило… грозила опасность?
Вот он и выдал, что наказание уже придумано.
– Как видишь, я не отказываюсь.
– Ты сожалеешь о содеянном?
– Содеянном чём? – шепчет, как всегда, слишком громко, Драмас.
– Сожалеешь ли ты, что по твоей вине пострадали люди? – возвышает голос Элитерель.
– Нет. Я не считаю страдания чем-то недопустимым и потому не вижу своей вины.
Кажется, богу Письма стоит больших усилий не окликнуть тебя по имени, чтобы хоть как-то достучаться до тебя. Зачем он это делает? Оправдать себя было бы гораздо легче, если бы Элитерель знал, что приговаривает истинного злодея. Или его не устраивает такая однобокость? Даже сейчас он не может отделиться от своего поля влияния. Впрочем, ты тоже представляешь всё это действо игрой…
– И тебя не волнует, что все мы и наш создатель Элдериан считаем такой подход неприемлемым?
– Вы вольны оставаться при своём мнении, я останусь при своём.
– Так ли ты будешь уверен, если… если, предположим, тебе придётся отречься от своих последователей?
Тебе придётся. Он не в силах взять эту ответственность на себя и думает, что тебя такая перспектива напугает не меньше. Не знает, что это и есть твоя стихия.
– Если такова будет воля создателя и нашего судьи, я приму её, – ты склоняешь голову.
– Ответь на вопрос.
Конечно. Он всегда придирается к словам, такова его натура.
– Я буду уверен, ибо отречение никак не опровергает мою идею.
Пиктурна хочет уйти? Она напряжённо смотрит в сторону, проводит языком по внутренней стороне щеки. Будь на твоём месте Драмас, воспринял бы это как вызов и начал буянить, лишь бы удержать внимание немногочисленной публики. Но ты надеешься, что на твоём месте не окажется ни Драмас, ни кто-либо другой.
– Хорошо! Когда всё умозрительно, легко так размышлять, – Элитерель тоже чувствует, как среди собратьев растёт непонимание. – Известно ли тебе, что сейчас происходит у смертных?
– Они запретили поклонение мне, – ты хотел бы не улыбаться в этот момент, но никак не получается.
– Как по-твоему, это хороший знак?
Ты пожимаешь плечами.
– Отвечай!
Он переходит на крик, но ты не слышишь нотки праотца, которые он так старательно пытается вплести. Ты слышишь испуганного мальчика.
– Это не хорошо и не плохо. Это действительность. Её следует только принять.
– Не тебе решать, что следует, а что нет.
– Хорошо…
– Я не закончил! Отвернулись бы люди от того, кто не делал ничего дурного?
– Некоторые способны на такое, впрочем, не все и не всегда.
– Довольно! Я пытаюсь донести до тебя, что ничего подобного прежде не происходило, а значит, мы не знаем, чем это может обернуться. В последний раз спрашиваю тебя, Людус: ты понимаешь, что твои деяния представляют опасность?
Всё-таки он не хочет слышать раскаяние, а ждёт, когда своим непокорством ты впечатаешь приговор в вехи судьбы. Каждым словом докажешь, что ты чудовище, тем самым облегчишь участь Элитереля, и без того съедаемого ненавистью к себе.
– Да.
– В таком случае осознаёшь ли ты, что мы были бы безрассудны, если бы позволили источнику угрозы спокойно разгуливать среди нас?