Это был молодой мужчина с пепельно-льняными волосами, спадающими на плечи. На нём висела свободная белая рубашка и старомодные – кажется, такие носили ещё до войны – штаны в чёрно-белую клеточку. Больше ничего нельзя было разглядеть с того расстояния, на котором стоял Теодориан. Человек опёрся о стену, оттолкнулся от неё и, запнувшись о собственную ногу, импульсивно подался вперёд. Ему удалось устоять на ногах, но равновесие в любую минуту норовило покинуть беднягу.
«Пьяный», – лаконично заключил критикарий и машинально попятился, хоть и стоял от мужчины на приличном расстоянии. Перебравшие с алкоголем люди были не новостью для главного праздника страны, но Теодориан всё равно на дух не переносил, когда недалёкие умом использовали этот день, чтобы напиться до беспамятства. В то же время злость на таких людей не могла победить страх, точнее, некоторую опаску, которую Дор испытывал в их присутствии.
Однако всё это не меняло того, что человек, с трудом переставлявший ноги, был еретиком. В этом не было никаких сомнений – никто в здравом уме не стал бы входить в цокольные помещения ратуши, да ещё в день Касания. И этот еретик был особенный, не как Айна, которая просто отказывалась поклоняться Артэ. Еретик, выходивший из бывшего храма Людуса, мог быть только тайным последователем демона-Артэ. Куда более опасный, чем десяток пьяных дебоширов.
Схватить такого еретика приравнивалось к героическому поступку. После этого не придётся дописывать опус – сан жреца сам придёт к Теодориану. Однако Дор по-прежнему боялся подходить к еретику, к тому же не полностью вменяемому, и силой тащить в полицейский участок – если там, конечно, кто-то остался.
Теодориан не хотел поступать, как трус… Поэтому решил, что еретик мог направляться лишь в одно место – их общее логово. Взять одного еретика – подвиг, но накрыть целый притон этих тварей – проявление высшей степени патриотизма. Теша себя этой мыслью, критикарий медленно пошёл следом за уже меньше шатающимся мужчиной.
***
Теодориан то и дело оглядывался, проверяя, не идёт ли за ним кто-то из сообщников еретика. Тот петлял по улицам – останавливался, озирался, будто не мог вспомнить, где находится, заходил в один переулок и сворачивал обратно на первом же перекрёстке. Дор несколько раз видел последователей Людуса, но уже после того, как их сломили служители истинных Артэ; этот же, очевидно, всё ещё находился в плену ереси. Теодориан поморщился: как можно добровольно обрекать себя на столь жалкое существование?
Еретик вошёл в богатый район и, кажется, приободрился. Теодориана это, напротив, встревожило: неужели нечистое учение пробралось в знатнейшие дома Суримы? Действительно, оборванец подошёл к, на первый взгляд, непримечательному, хоть и помпезному особняку и позвонил в дверь. Ему открыли двое крупных мужчин в лакейских одеждах, которые совершенно не шли их широким плечам и уродливым шрамам. Критикарий быстро пригнулся, спрятавшись за соседней лестницей, и попытался прислушаться, но все трое говорили слишком тихо, чтобы расслышать хоть слово. Дор не смог сдержать усмешки, вспомнив, как месяц назад вернул рукопись одному жрецу Элитереля со словами, что главный герой не мог подслушать разговор, стоя за углом дома, – тогда Теодориан пытался по привычке задеть молодого служителя Артэ Письма, теперь же знал наверняка, что был прав.
Резкий рёв: «Проваливай!», – и хлопнувшая дверь заставили критикария вздрогнуть. Он осторожно высунулся из своего укрытия и увидел, как настойчивый безумец перепрыгивает через забор. Дождавшись, пока тот скроется за оградой, Дор метнулся следом. Фигура еретика мелькнула за угол дома – в этой части обычно располагалась кухня.
Дверь была не заперта, а на самой кухне царило непривычное для дня Касания оживление: суетились слуги, пар валил из котлов, бряцали ножи. Критикарий выхватил взглядом белую рубашку и льняные волосы за секунду до того, как еретик скрылся в зале. Слуги, казалось, не замечали ни его, ни Теодориана, и последний не стал медлить и проник в зал вслед за незнакомцем.
От открывшейся картины Теодориана бросило в холодный пот. Он готовился увидеть нечто подобное, конечно, но всё же дурно становилось от одной мысли, что критикарий оказался совершенно один в обществе обезумевших вероотступников.