Ты говоришь с другими Артэ, но нарываешься лишь на косые взгляды. Твои братья и сёстры понимают, что служение действительно иногда нужно людям, чтобы унять душевную боль, но также понимаешь и ты, почему взбесившийся от людской злобы Артэ вызывает у остальных беспокойство. Один Драмас не разделяет общей опаски и тянется к тебе с вопросами: он был слишком юн, чтобы помнить.
И ты отвечаешь. Элитерель кричал от боли, пока на земле сжигали труды его последователей; Пиктурна и Музалия заперлись в покоях за то, что их последователей выгоняли из городов, лишали жилья и пищи… Беды смертных перекидываются на Артэ, как пожар на сухую траву, а озлобленный Артэ – это само воплощение греха. То, что должно прославлять силу мысли, начинает ненавидеть её.
Но что, если всё закономерно? Если вспышки божественного гнева – это не мученичество за гнев людской, а сигнальный костёр, извещающий о чём-то… Вы пока не разобрались, о чём, и, возможно, в этом и проблема. Ты решаешь, что нашёл свою глубинную цель: явить людям и божествам обратную сторону мысли.
«Гибель – в незнании», – так тоже говорит ваш создатель. И вы должны позволить людям посмотреть в глаза собственной тьме, изучить её. Это такая же часть людей, как и творчество, которым наделил их Элдериан. Но и он сам, и другие Артэ отрицают то, что существует, и люди повторяют за своими богами. Только вот это тёмное никуда не исчезает, а отрицание делает хуже. Смертные забивают мысли, которые появляются естественно, на задворки сознания, где эта тьма копится, пока в один день не вырвется наружу, разрушая и самого человека, и его окружение. Ты знаешь это. Ты видел, как падали жертвой собственных тревожных, гневных, скорбных мыслей. Часто твои собственные дары люди использовали, чтобы заткнуть подальше то, что «неприемлемо».
Но когда ты приходишь со своим предложением к Элдериану, тебя встречают холодно, почти враждебно. Праотец неохотно говорит о том, почему одни людские мысли ему угодны, а другие – нет, и ты, привыкший к честному поединку, открыто заявляешь, что не веришь ему. Вместо новых доводов он обвиняет тебя в безрассудстве, говорит об опасностях, которые таят твои идеи. Мол, если позволить людям обратиться к тёмной стороне, наступит эра жестокости, беззакония и тирании. Ты не успеваешь сказать, что и теперь люди совершают преступления.
Создателю вторит один из младших, Элитерель. У людей младшие часто не имеют права перечить старшим, но в небесных угодьях правила не так просты. Вы с Элитерелем знаете, что не можете быть соперниками, потому что оба трудитесь на благо общей цели, но вы были созданы одним божеством: вам известно, на что он способен, и каждый из вас желает принести пользу праотцу. И всё же в голосе Элитереля ты слышишь скорее страх, чем гордыню.
Они отговаривают тебя, но ты уже всё решил. В опасливом Элдериане, хватающемся за власть, как за трость, ты видишь ту же тьму, что и в людях; слова Элитереля полны страхом перед создателем. Они – доказательство твоей теории. Люди подобны богам, которым молятся – богам, погрязшим в собственных сложных чувствах.
Они запрещают тебе что-либо предпринимать, но ты знаешь, что у них нет такого права. Ты не нарушаешь никаких законов, ты лишь помогаешь людям развить их силу мысли. Пока ты делаешь это, никто, даже сам Элдериан, не может наказать или остановить тебя.
Часть вторая. Слияние. ... XVII
Несколько месяцев ушло у жрецов Элитереля на план, который Корнилий ждал от них с первой секунды, как увидел брата в своём клубе: новый Храм. Много МФЭС. Очень-очень много эфирия, залитого в трубы дрожащими руками маленького критикария. Были сомнения, что брат сбежит, как только найдёт вдохновение для своей рукописи, но, похоже, Тео, как и Нил, не любил тратить время впустую, так что если уж посвятил себя чему-то, то останется предан до конца.
Корнилия не особо волновали мотивы брата: поверил ли он жрецам Элитереля, мечтал ли прославиться или также понимал, что жертва необходима, чтобы шестерёнки истории повернулись. Нилу было важно, чтобы Тео решился.
И он решился. Конечно: он ведь Реган. Корнилий не скорбел ни по брату, ни по сотням жизней, которые унёс беспощадный взрыв. Хотя даже последователи других Артэ выражали соболезнования: в день открытия нового Храма Людуса спустя век гонений… в миг свободы для тех, кто долгие годы был вынужден прятаться. Последнее, что они видели, была вспышка пламени, что объяла их драгоценный храм.
Корнилий не видел в этом трагедии. Это была необходимая часть замысла, о которой он знал с самого начала. С тех пор, как культ Людуса поглотил его жизнь, он не воспринимал вещи по-другому. Справедливости ради, он и себя видел лишь шестерёнкой и потому так легко принимал грехи, которыми копилась его душа.