Все шесть Артэ врываются в твой зал, как нашкодившие школьники, толкаясь в дверях. Перламутровые, лазурные, золотистые глаза в страхе снуют по залу, избегая главного – тебя, будто ожидают найти более опасные ловушки где-то по углам. Наконец, взгляд Элитереля останавливается на тебе, и ты понимаешь, какой же он ещё ребёнок, раз так напуган… Чем? Твоим могуществом, открытым тебе по праву рождения?
На секунду ты сомневаешься, стоит ли поступать так жестоко, но, в конце концов, иначе ты не был бы собой. Ты вскидываешь руки в повелительном жесте, растягиваешь ухмылку. В ответ Элитерель выставляет руки перед собой – он стоит впереди всех, но не спешит защищать остальных, только себя.
– Людус, со всей искренностью, что у меня есть, я взываю к тебе: не торопись. Я знаю… тебе хочется совершить сейчас нечто безумное. Ты опьянён дарованной тебе властью. Но… это… безответственно! Ты, видимо, не до конца понимаешь, сколько от тебя зависит…
Тебе сложно представить, как кто-то может заблуждаться настолько беспробудно и нелепо. Если бы вы были в школе, Элитереля следовало бы бить по рукам линейкой после каждого сказанного слова. Впрочем, он и сам, кажется, понимает это, потому что на лице проступают морщинки раздражения. Артэ Слова не может быть не прав.
Ты хотел бы с нежностью показать ему, что каждый имеет право на ошибку, на глупость, даже на безумие – почему-то, и это навсегда останется загадкой, ваш отец решил скрыть, что все «низменные» чувства неотрывно связаны с человеческой душой, которую вы должны были так рьяно защищать. Чаши весов не будут в равновесии, если просто убрать одну из сторон. Но ты сотни раз говорил это и Элитерею, и создателю, и просто в пустоту; ты уверен: тебя не послушают. Да даже скажи ты это сейчас впервые, кому нужно нравоучение в разгар слома истории? Именно поэтому ты пускаешь новообретённые силы в глаза, волосы и пальцы, чтобы те заискрились жёлтым светом.
– Ты опоздал, братец, – произносишь не своим голосом, который будто отдаётся в тебе самом эхом. – Время тёплых слов и сентиментального примирения прошло. Давным. Давно.
– Что ты имеешь в виду? – отступает он на шаг. Остальные прижимаются ближе, Драмас хватает за плечи Салтари и Музалию.
За сотню лет они впервые видят тебя таким, каким представлялся им бунтующий божок: злым, жестоким, холодным и в то же время обжигающе безумным. Они явно надеялись, что этот образ так и останется в их головах.
Вместо ответа ты поднимаешь руки выше, и позади тебя начинает раскручиваться колесо мечей. Они – реплики того самого клинка, что проткнул тебя, перечеркнув надежды на просветление, на гармонию души и разума, на жизнь без терзаний и стремительных, непредотвратимых трагедий. На кончиках пальцев ты чувствуешь покалывание – тебе больно даже думать о предмете столь разрушительном. Но игру уже нельзя остановить.
– Я никогда не хотел власти, свергнуть нашего праотца не было моей идеей, – ты растягиваешь даже не улыбку, а гримасу, показывая больше зубов, чем следует, округляешь глаза и вскидываешь подбородок, будто тебя вот-вот хватит припадок. – Это вы наделили меня грубыми, низкими, недостойными Артэ желаниями. Вы забыли, что я один из вас! Лишили силы, принадлежавшей мне по праву, вы сделали из меня узника! И, может, сами того не желая, подарили новый смысл бытия. Я ждал столько лет, и вот, наконец… Ме-е-есть!
С истошным криком ты бросаешься на братьев и сестёр. Мечи выходят из кольца и выстраиваются змейкой, пускаясь остриями вперёд туда, куда указывает твоя рука. Стены вокруг уже давно источают нестерпимый для любого смертного жар, расплываются и дрожат. Ты слышишь их гул, слышишь лязг стали, вспоминаешь сковывавшие тебя цепи. Артэ бросаются врассыпную, лишь Элитерель, понимая, что не успеет – или не смеет? – сбежать, сжимается в комок на полу и прикрывает голову руками.
Как и планировал, ты останавливаешь мечи на расстоянии пёрышка от младшего брата. До тебя доносятся его сдержанные всхлипы. Кажется, он поверил? Конечно, он не привык к такому вымыслу: его вымысел всегда подчиняется ему одному.
Проходит пара длиннейших мгновений, прежде чем на Элитереля снисходит осознание, что он не ранен, не испепелён, не мучается в неземных муках и не исчез из бытия. Он несмело поднимает голову, смотрит прямо на тебя с непонятной смесью жалости к себе и… решимости. Будто он хотел, чтобы ты сделал это всерьёз, не в игре. Никто из них на самом деле этого не хочет, это минутная слабость, за которой кроются другие желания – обрести контроль или, наоборот, перестать принимать тяжёлые решения.