Ты заливаешься звонким смехом, опираешься на колени – не можешь стоять прямо от хохота. Утерев рот рукой, протягиваешь её Элитерелю.
– Попались! Видели бы вы свои лица! Ну, вы чего? Это была шутка, что, не поняли?
Артэ смотрят на тебя молча и не двигаясь. Сам зал будто застыл от неловкости. Но сквозь неё ты чувствуешь несмело проступающее тепло: вот он, привычный Людус! Нелепый, но в каком-то божественном смысле родной. Первым к твоему смеху присоединяется Драмас, делает к тебе шаг, протягивает крупную руку.
В этот момент и происходит вспышка.
***
Дана по-особенному владела телом, от долгой ли притворной службы Драмасу, хотя, возможно, даже для его жрецов это было необычно. Вот и сейчас девушка лежала на журнальном столике, изогнув спину и подогнув под себя ноги. Она держала над собой потрёпанный жизнью лист бумаги и с напускным безразличием читала его содержимое.
Корнилий застыл в дверном проёме и прожигал девушку сосредоточенным взглядом. Он понял, что Дана читала его зарисовку в небесной Цитадели, но сейчас другие мысли занимали его голову. Действительно ли он нашёл преемницу? Если так, тяжесть в груди не давала с этим свыкнуться, хотелось найти причину, нет – повод, чтобы записать Дану к опасным помехам. Повод лежал прямо перед носом, но, увы, был запоздалым. Времена Жанны Бастилии прошли.
– Тебе повезло, что твои методы совпадают с моими, но в следующий раз всё равно советуйся со мной, прежде чем действовать.
Он уже перестал церемониться с ней, и каждый их диалог будто продолжался с того места, где прервался. Дана тоже не стремилась выслужиться перед Первым Единым наместником – она не двинулась с места, лишь ухмыльнулась, бросив листок на пол. Взгляд был отсутствующим, но не пустым, Нил, хоть и провёл треть жизни за экраном, улавливал эту едва приметную разницу. В глазах Даны на мгновение проскальзывал странный блеск, а затем она снова становилась олицетворением безразличия.
Корнилий вздохнул, обогнул журнальный столик и уселся в кресло.
– Ну, и каково это было? Ты ведь знала эту женщину, да? Мне рассказывали.
– С детства.
Реган развёл ноги, ощущая, как они гудят от долгих поездок и публичных выступлений.
– Как и Айвора. Они же… – Дана повела головой, будто услышала что-то позади себя или хотела исподволь посмотреть на реакцию Корнилия.
– Да, мне и это передали. Потому я и спрашиваю.
Девушка с синим пером – которое носила, оказывается, не только на сцене – пожала плечами; казалось, так она смахивает наваждение, которое одолевает её. Корнилий поморщился. С каких пор он разглядывает в других то, чего там, возможно, и нет, с каких пор ищет у себя сострадание? Это не игра, чтобы вертеть «персонажей» под разными углами, стараясь придать им побольше объёма.
– Никак, – наконец ответила Дана, хотя это и так было понятно. – Я сказала им ровно то, что думаю. Они, – у неё перехватило дыхание, она облизнула губы, – он блеял что-то, что они же ничего не делали, они не при чём. Я ответила: «В этом и дело. Никто из нас не был виноват».
Она так нажала на последнюю фразу. Гордилась ей. Корнилий больше гордился тем, что последовало: шесть выстрелов, по три в каждую ногу беглянки, пока её муж смотрел, не в силах помочь или хотя бы пожертвовать своей ненужной жизнью. Дана могла выстрелить в небо, патруль сбежался бы так же быстро, и беглецов увели бы в камеры, где они дожидались, какое применение найдёт им новое правительство: отправит ли на каторгу или пристроит на общественные работы. Но в любом случае оба были бы целы. Впрочем, милосердие и впрямь было никудышным учителем, потому Дану не постигло наказание за вольность.
XIX
Дана быстро училась. Назначение её ответственной за воспитание молодёжи, кажется, пошло ей только на пользу – больше не было хаотичных вспышек, она стала спокойнее и, главное, действовала более методично. Корнилий даже перестал интересоваться мотивами того или иного решения, потому что был уверен, что каждое приведёт к своим плодам.