Стоило бы снова попросить меню, и самому всё выяснить. Моего спасителя в ситуации с вином нигде не было видно, и пришлось даже встать из-за стола, чтобы привлечь к себе внимание персонала. И оказалось, что оно, это самое внимание, было всецело занято кое-кем другим.
Я сказал бы, что мужик этот был по-настоящему толстым. В соотношении с ростом его вес близился к критической отметке. В пошитом явно на заказ костюме в вертикальную полоску (она стройнит ведь, ага), делавшем его похожим на огромный арбуз, с обширной неопрятной плешиной и маленькими заплывшими глазками, он производил крайне неприятное впечатление. Щёки его, как у того хомяка, тряслись и сально блестели, а маленькие пухлые пальчики ловко управлялись с вилкой и ножом, разделывая сочный стейк. И, судя по вниманию официантов, уже далеко не первый по счёту.
В обычной жизни я бы не посмотрел на него так пристально. Ну мужик и мужик. Подумаешь, обжора. Но только вот обычная моя жизнь закончилась у подъезда пару дней назад, после звонка Кайрату. Я так и замер, не до конца выйдя из-за своего стола: оплывшая грудь мужика, обтянутая пиджаком в полоску, медленно раскрывалась, являя медленное белое горение. На этот раз никто к нему не спешил, чтобы сунуть внутрь руку. Я один видел это, и хорошо, сполна прочувствовал соблазн встать и повторить фокус Иосифовны. Отвернувшись, я сел обратно за стол. Вот же чёрт…
Что же это получается… Зависть, которая “с кислинкой” и имеет “чуть вяжущее послевкусие”. Похоть, которая уже совсем не та, что раньше. Гнев, которым захлёбывалась автоледи, оскорбляя ни в чём не виноватых мигрантов, просто выполнявших свою работу. И теперь вот чревоугодие…
Всё это были смертные грехи, и поддаваясь которым, люди становились уязвимыми, беззащитными даже, и как бы обнажали то, что у них внутри. Белый медленный огонь. Которым, чем питались… мы.
Меня замутило.
— Ты чего, без меня уже устрицу слопал? - глядя на зеленоватый оттенок моего лица, наивно спросила Ксюха, плюхаясь обратно за стол. Я неопределённо покивал в ответ и сказал, что мне тоже нужно на минуточку отлучиться.
— Тебе туда, - указала путь Ксю.
Чёрт, идти нужно было как раз мимо толстяка. Возле него по-прежнему сновали официанты, и похоже, он был в “Кинзе” постоянным клиентом и чуть ли не звездой местного розлива, часто делавший неплохую кассу. Я шагал уверенно и держал спину прямо, но только до тех пор, пока не поравнялся с обжорой.
Его Пламень был всё ещё доступен. Вот он, горячий, нужно лишь вытянуть руку и взять. И его много! О да, у него его более чем предостаточно, и он наверняка с сотней, нет, тысячей отличных оттенков вкуса!..
— Вам помочь? - между мной, зависшим на месте, и толстяком вдруг вырос тот самый официант. Я встрепенулся, приходя в себя.
— Всё хорошо, спасибо, - ответил я и поспешил добраться до туалета. Блин, за сегодняшний вечер этот парень выручает уже второй раз.
Ощущая одновременно и голод, и тошноту, я навис над раковиной, глубоко дыша. В отражении на меня растерянно таращился темноволосый, короткостриженый паренёк, в котором от славянина было столько же, сколько и от, например, татарина. Он повторял все мои движения, дышал моими лёгкими и носил мою одежду. Но это был не я. Уже нет. Этот пацан не питался душами людей, или чем там на самом деле являлся треклятый Пламень…
Кто я такой? Во что я превратился?!
Я заперся в одной из кабинок, сел на опущенную крышку унитаза и закрыл глаза. Факел встретил привычно - холодом. Но он изменился, стал тяжелее и от жаровни книзу теперь тянулся небольшой подтёк, как если бы горящий в ней Пламень чутка выплеснулся через край и застыл. Эдакая короткая белая полоска…
Но вернулся я не за этим. Меня интересовал символ на квадратном выступе стены, до которого так и не получилось добраться в прошлый раз. Он никуда не делся, едва виднеясь сквозь серую тёплую паутину. Поднеся факел к преграде, я продолжил освобождать пространство внутри себя и остановился только когда смог встать точно напротив того самого выступа.
На меня накатил смех. Надо же, а я ведь видел его, символ-то! И не где-то, а в грёбаном кино, хоть и сказала тогда Ксюха, что подобного эпизода там попросту не было. Этот символ красовался на скале, его собственной кровью вычертил жутко смеющийся мужик с косо срезанной белой бородой, после чего он, символ этот, или же руна, вдруг вспыхнул. А когда огонь спал, на камне остались глубокие борозды. Такие, словно бы кровь того мужика была напалмом…