— Кто ты, черт возьми, такая, тебе, блядь, хотя бы есть восемнадцать лет? — спросил я, вставая и махая ей рукой с напитком. — Убирайся отсюда на хрен. Ты, блядь, слишком молода, чтобы быть чертовой клубной шлюхой. Иди поиграй с Барби и Бонни Белл (прим. перев: американская компания, производящая косметику для подростков), а «трахни меня» каблуки и губную помаду для отсасывания члена оставь женщинам, которые настолько испортили себе жизнь, что быть помойкой для парня, который даже не знает ее имени — это кульминация ее гребаной недели. — Мой голос не понизился, даже когда я поставил свой напиток на стойку и подошел к ней, громкость заставила ее отшатнуться, глаза расширились. Если я не ошибался, ее большие карие глаза наполнились слезами. Потому что она знала, что я был чертовски прав. — Желай себе лучшего, — добавил я ей на ухо, проходя мимо и выходя через парадную дверь во двор.
Я глубоко вдохнул влажный воздух. Стояла самая жаркая пора лета, середина июля, и даже ночной воздух не приносил облегчения.
— Это было… неожиданно, — Лаз подошел ко мне, глядя на задний двор, где находилось по меньшей мере дюжина мужчин и женщин, как наших, так и незнакомых. — Я точно не знал тебя как столпа морали, Паган. На самом деле, — продолжил он, ухмыляясь, — я почти уверен, что это ты трахал какую-то цыпочку на столе Уорда в Хексе в прошлом месяце.
Я фыркнул, приподняв руку, чтобы почесать щетину на щеке. Этого нельзя было отрицать; это был я. Также нельзя было отрицать, что я обычно смеялся над условностями. Я часто трахался. Я наслаждался гребаным шведским столом из кисок без каких-либо обязательств. Я зарабатывал на жизнь разбиванием голов. Я забавлялся с оружием ради гребаного удовольствия. Я пил, когда хотел. Я разбил все типы транспортных средств, известных человеку. Я, блядь, жил по своему собственному кодексу, и все. Мне было глубоко наплевать, что об этом думают другие.
— Она не должна находиться в подобном месте в таком виде.
— Я согласен, — сказал он, покачиваясь на каблуках. — Наверное, просто не ожидал такой сцены. — Мы оба обернулись, услышав, как открылась дверь, принеся с собой хор музыки и голосов, и увидели, как девушка, на которую я набросился, выбегает наружу, взгляд опущен в ноги, руки пытаются опустить подол ее платья еще ниже. Она вышла за ворота и скользнула внутрь какой-то красивой спортивной машины последней модели. — Тебе нужно подраться или трахнуться, — заключил Лаз, зная меня, пожалуй, лучше, чем остальные парни, поскольку знал меня дольше всех.
Я дрался не потому, что мне нужны были деньги сами по себе. Было много другой работы, которую можно было найти. Я дрался, потому что это было очищением. Я дрался, потому что слишком легко выходил из себя, если этого не делал.
— Может быть, я вырву страницу из твоей книги и прогуляюсь (прим. перев.: отсылка к книге Лазарус и его прогулкам по ночам), — сказал я, дернув подбородком в его сторону, а затем направился к воротам.
— С каких это пор, черт возьми, ты первый покидаешь вечеринку? — спросил Репо, подняв на меня бровь.
— Я? Я не ухожу. Я вернусь, чтобы покончить с этим дерьмом.
Я так и сделаю.
Мне просто нужно было поднять настроение, привести свою голову в порядок, а потом я бы вернулся, выпил еще немного, пообщался с новыми проспектами и затащил юбку в постель.
Потому что это было то, кем я был.
Я подумывал заскочить к Чазу, но решил, что больше алкоголя в довершение к мрачному настроению было бы не очень хорошей идеей. Это привело бы к перепалке с каким-нибудь случайным придурком в баре и драке в подворотне. Я был зверем на ринге, и я не смягчал это дерьмо в реальных боях. Если бы я пошел по этому пути, мне, вероятно, к концу ночи предъявили бы гребаное обвинение в нападении.
Поэтому я прошел мимо и миновал еще несколько витрин, придерживая дверь в кафейню «Она Где-то Рядом», и проскальзывая внутрь.
Было бы несколько бесполезно описывать это место, учитывая, что две горячие как грех, сумасшедшие как черт цыпочки, которым оно принадлежало, постоянно меняли все дерьмо внутри. Однажды ты заходишь туда, и это хипстерский шик. Заходишь в следующий раз, а это настоящее цыплячье дермо во всем розовом. В этот конкретный вечер цыплячье дерьмо исчезло, оставив стены унылого белого цвета, а все акценты — обычного коричневого или цвета загара.
Это было небольшое помещение, может быть, всего с дюжину маленьких столиков, расставленных вокруг, но это была местная достопримечательность, и был ранний вечер пятницы, так что там было довольно многолюдно.