— Извини, мами, но я не думаю, что сейчас стоит нарываться на неприятности с кем-то из членов клуба.
— Значит, ты не собираешься рассказывать мне, что это за большой секрет, в который посвящены все, кроме меня?
— Об этом тебе лучше спросить у своего парня.
— Когда он вернется из неизвестно откуда, где он был неизвестно с кем?
— Вот видишь? — спросил он, снова продемонстрировав ямочку на щеке. — Теперь ты все поняла.
Глава 18
Паган
Дело было не в том, что я держал это в секрете.
Не совсем.
Наверное, я просто хотел, чтобы в моей голове не было лишнего шума, чтобы чужие мнения не вытесняли мое собственное.
Честно говоря, у меня и не было особого мнения на этот счет.
Я знал только, что через пару дней после того, как я снял эти деньги со своего трастового счета, мне пришло письмо в пляжный домик. Уилл, мой сосед, нашел его и решил, что оно важное, поэтому позвонил мне.
Конечно, оно выглядело важным: оно было на бланке, который стоил дороже, чем латте в «Старбаксе». Мне даже не нужно было открывать письмо, чтобы понять, кто его отправил... и зачем.
«Пагану» Ричарду Скотту,
Я уже начал думать, что ты больше никогда не притронешься к этим деньгам, пока мне не позвонил бухгалтер и не сообщил, что ты их взял, а потом купил здание, половина которого была заброшена, а в другой половине располагался салон красоты.
Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что тут не обошлось без женщины. Особенно после того, как я узнал, что здание было продано милой молодой леди по имени Кеннеди за пять долларов.
Кроме того, я слышал, что ты теперь Приспешник.
Когда ты стремился отдалиться от своих корней, ты, похоже, не возражал против того, чтобы угодить прямо в минное поле.
Я желаю тебе всего наилучшего.
С уважением,
Ричард Скотт-старший
Если бы вы спросили меня, когда я наконец признался Рейну, Кэшу, Волку, Репо, Дюку и Ренни о своем прошлом, а они бы спросили, я бы не смог объяснить, почему мне вдруг захотелось его навестить.
Может быть, все дело в том, что я наконец повзрослел и избавился от обиды, которая, хоть и не была беспочвенной, явно разрослась до невероятных масштабов из-за переизбытка тестостерона и недостатка здравого смысла.
И, если уж совсем начистоту, может быть, все это как-то связано с Кеннеди. Может быть, она, сама того не осознавая и не желая, начала внушать мне мысли о будущем, семье и традициях.
Конечно, мы никогда об этом не говорили. Было еще слишком рано. Все было слишком ново. Но это не мешало мне размышлять об этом, ведь она была единственной женщиной, с которой я не чувствовал, что после одного раза все кончено. Она была единственной женщиной, которая в редкие моменты оказывалась у меня в голове и производила такое сильное впечатление, что я ловил себя на том, что улыбаюсь, как какой-нибудь чертов болван.
Мое первое впечатление о ней в кофейне оказалось верным: она казалась многообещающей.
Я просто не осознавал, что эти возможности могут означать для меня будущее. С ней.
Потом, как это часто бывает, когда я достаточно долго размышлял о будущем, мысли возвращались к прошлому.
И однажды я почувствовал что-то настолько чуждое, что поначалу даже не понял, что это. В животе возникло странное ощущение, во рту появился горький привкус.
Чувство вины. Или сожаление. Или и то, и другое.
Потому что, в конце концов, письма от дедушки — это его старый добрый способ связаться со мной, показать, что я для него по-прежнему важен. У бедняги никого не осталось, кроме кучки внучатых племянниц и племянников и целой команды обслуживающего персонала. Но никого близкого. Никого, кому было бы не все равно.
Возможно, общение с Приспешниками, с людьми, которым было не все равно, часто вне зависимости от того, хотели они того или нет, изменило мой образ мыслей. Возможно, впервые в жизни я понял, как это чертовски приятно. Что бы мне ни было нужно, кто-то всегда меня поддержит.
Дедуля, наверное, получал это только потому, что платил людям за поддержку.
Должно быть, его жизнь была чертовски одинокой.
Его жена давно умерла, сына не стало. Остался только я.
Дело в том, что этот человек был на пороге смерти. Я был почти уверен, что в глубине души не смогу отпустить его к праотцам, не поговорив с ним.
Не ради собственного спокойствия, а ради него самого.
В конце концов, нужно понимать, что этот человек принадлежал к другому поколению. Мужчины должны были работать и обеспечивать свои семьи. Жены, в свою очередь, занимались домом и детьми. Дедуля, по сути, делал свое дело и при жизни делал его на отлично. Я не мог винить его в том, что мой отец не проявлял ко мне никакого интереса. Я даже не мог винить его в том, что моя мать отдалилась от меня и, я был уверен, отдалилась от меня по настоянию бабушки. Как и мой собственный отец, дедуля редко бывал дома и даже не знал, чем занимается его жена.