— Почему при упоминании Итана все замолкли?
Вот. Я это сказала. Это было на поверхности.
Паган медленно открыл глаза, его улыбка померкла, и все лицо утратило привычное беззаботное выражение. Нет, на самом деле он выглядел смертельно серьезным. Это было видно по напряженному подбородку и глубине взгляда.
Когда он тяжело выдохнул и откинулся на изголовье кровати, проведя широкой ладонью по небритому лицу, я почувствовала, как внутри меня все сжалось, словно я внутренне готовилась к каким-то очень плохим новостям.
Как оказалось, вполне обоснованно.
— Итан Крисс мертв, Кеннеди, — сказал он, сразу переходя к делу, как и было ему свойственно.
Я должна была быть шокирована.
Это была нормальная человеческая реакция на такую новость.
О чем же это говорит обо мне, если все, что я почувствовала, было... облегчение?
Хотела я того или нет, но после того случая в моем салоне имя Итана нависло надо мной темной тучей. Даже после того, как я узнала, что здание теперь принадлежит мне, что он не может просто заявиться и разрушить мою жизнь, повысив арендную плату или потребовав, чтобы я съехала, когда истечет срок аренды, я все равно боялась, что однажды он найдет меня где-нибудь в укромном месте, где нет камер, и закончит начатое, даже после того, как меня избил и угрожал мне.
Теперь, когда я знала, что это уже невозможно, я испытала вполне объяснимое облегчение.
Прошла почти мучительно долгая минута, прежде чем я осознала весь ужас того, что он сказал.
Потому что Паган вернулся от Итана со сломанными пальцами.
Так что, если Итан был мертв, то, само собой разумеется, его убил Паган. Убил его.
Возможно, я впервые осознала, что, скорее всего, большинство людей, с которыми я жила в лагере, тоже были убийцами.
— О боже, — сказала я, замерев на месте. Я пыталась осознать эту информацию, примирить ее с тем, какими людьми я знала этих мужчин.
И женщин, прошептал голос в моей голове.
Я не могла не думать о Ло и Джейни, когда речь заходила о насилии. Они работали в военизированном лагере. Джейни была экспертом по взрывчатым веществам. Конечно, они убивали. Возможно, с моей стороны было недальновидно и наивно не задумываться об этом раньше, но, может быть, какая-то часть меня просто не хотела критически оценивать то, что могло заставить меня увидеть в человеке, который мне действительно нравился, убийцу.
— Я понимаю, что ты живешь не в том мире, что и мы, детка. Я понимаю, что в нормальном обществе есть четкие границы между правильным и неправильным. Но в твоем мире богатым, красивым белым мужчинам вроде Итана Крисса почти всегда сходит с рук нападение, и их почти никогда не сажают за изнасилование. А если и сажают, то за давностью преступления или по какой-то другой подобной ерунде. В моем мире этого чертовски мало. Может быть, это потому, что мы живем в этой клоаке, где гниют такие подонки, как он. И поскольку мы вдыхаем этот запах каждый божий день, мы знаем, что не бывает такого, что это «единичный случай», «ошибка», «ослабление самоконтроля» или что там еще придумывают адвокаты защиты. Сексуальные хищники — это как муж, который бьет жену: если это случилось один раз, то случится и снова. И снова. И еще раз, черт возьми. Бешеную собаку не вылечишь, Кеннеди. Ее нужно вывести в сарай и пристрелить.
Он был прав: я действительно жила в мире, где есть добро и зло, законы и нарушители, преступления и правосудие. Но при этом он был прав буквально во всем. Я действительно верила, что есть люди, которых невозможно исправить, в первую очередь это касалось сексуальных преступников всех мастей. И я была почти уверена, что все новости, которые я видела за последние несколько лет, подтверждают его слова о том, что система правосудия подводит женщин и защищает преступников.
Может быть, в уличном правосудии и есть что-то хорошее.
Может быть, в некоторых ситуациях это единственный способ восстановить справедливость.
Но мне все равно было трудно представить, что кто-то из моего окружения способен на такую жестокость, как убийство.
Но разве не каждый человек способен убить другого, если обстоятельства сложатся так, что он захочет это сделать? Как бы мне ни хотелось считать себя миролюбивым человеком, я знала, что если бы мы с Итаном оказались в темном переулке и у него были бы дурные намерения, а у меня был бы пистолет, то в его теле появилось бы несколько новых дырок.
— Посмотри на меня, детка, — потребовал Паган, как всегда, невозмутимым тоном. — Согласна ты с тем, что я сделал, или нет, но дело сделано. И его уже не исправить, если только ты не владеешь какой-нибудь магией вуду. Так что сейчас все сводится к тому, сможешь ли ты принять это и жить дальше. Если нет, то не могу сказать, что я не буду чертовски разочарован, но я бы отнесся к этому с уважением.