— Хорошо мне у вас, — сказал Кулаков. — У нас и словом не с кем перекинуться. Одни ученые. Я как бы в детство свое вернулся.
— В юность, хотел ты сказать.
— Какая разница! Так давно все это было, как будто в детстве.
— В чем ты видишь разницу между днем сегодняшним и детством? — поинтересовалась я.
— Маленькому все можно, а большому — нет, — сказал он, явно сожалея о таком резком сужении возможностей.
— А самостоятельность? Работа, личная жизнь? Разве это не приобретение?
— Ты когда-нибудь видела человека счастливее ребенка? Вот тебе ответ. Нельзя быть счастливее и непосредственнее ребенка, никому не дано этого.
— Значит, лучше всего человеку, когда он дитя неразумное?
— Конечно. Он искренен, все воспринимает всерьез, до конца выясняет отношения. Он бывает задирист, груб, проказлив, смел, труслив. Но он всегда искренен и не бывает подл.
— Значит, подлость — это то, что приходит к человеку вместе с взрослостью?
— Не обязательно. Но часто дело обстоит именно так. Не подумай только, что я порицаю все человечество. Я имею в виду отдельные особи, в основном тех товарищей, у которых развивается гипертрофированное представление о своей личности. Или у тебя иное мнение?
— О других поговорим в следующий раз. Объясни мне, почему ты не растешь профессионально?
— Уже воспитываешь! Так почему я не кандидат?
— Я имею в виду не формальную сторону, а творческую.
— Меня удовлетворяет достигнутое. Веришь?
— Странно. Настолько странно, что позволь не поверить.
— И правильно, не верь. Но меня действительно вполне удовлетворяет служебное положение, зарплата, отсутствие проблем. Меня удовлетворяет даже то, что я холостяк.
— Не юродствуй. Ни одно живое существо еще не сказало тебе: «Папа!»
Он померк, но лишь на минуту.
— Не дерись, — сказал он. — Я сейчас ищу, кого бы удочерить. Что скажешь по этому поводу? Валентина отпадает, ее я уже удочерял. Кстати, твой рабочий день кончился, — он потянул рукав пиджака, обнажая часы.
— Тебя самого надо усыновить.
— Усынови, это будет распрекрасно, — согласился он сразу. — К тебе вечером можно?
— Ко мне нельзя.
— А ко мне можно. Поехали! Посидим, пообщаемся.
У меня перед глазами всплыла ненавистная лисья шапка.
— Ладно, — сказала я. — Позвоню домой, пусть мальчики ужинают без меня.
Он не ждал согласия и опешил. Заморгал. Протер глаза. Они у него стали ясные-ясные.
— Предлагаю руку и сердце! — провозгласил он и протянул мягкую влажную ладонь.
XII
Мы сели в семерку и поехали по Шота Руставели. У меня было такое чувство, словно я занялась недозволенным и на меня уже оглядываются, но еще не делают замечаний — надеются, что одумаюсь сама. Это было старое, но давно уже не посещавшее меня чувство неуважения к себе. Я настолько отвыкла от него, что перестала о нем вспоминать. Но оно явилось и теперь выжидало момента, чтобы заявить о себе в полный голос. «Хватит назиданий, не маленькая, — отмахнулась я. — Миллионы людей живут так и счастливы, а те немногие, кто так не живет, постоянно жалеют об этом. Ого! — подумала я, оглядывая себя как бы со стороны. — Это что еще за веяние? Да так порядочность недолго принять за неполноценность. Ничего себе поворотец на сто восемьдесят градусов!»
Трамвай ехал страшно медленно, и беременная женщина, шедшая в ту же сторону, полторы остановки маячила перед глазами. Только потом мы ее обогнали.
— Трамвай что тебе напоминает? — спросил Кулаков.
— Ничего, — огрызнулась я.
— А мне — вымученную улыбку человека, которому плохо. Теперь у нас есть метро, и мы хотим, чтобы другие виды общественного транспорта работали так же четко.
Иногда он бывал умен, даже очень, а иногда — недалек. К своему счастью, он не мнил о себе высоко, когда видел, что умен, и не огорчался, замечая, что недалек. То, что получилось при сложении, вполне его устраивало. Оля, да тебе какое дело? Но дело было, раз я думала об этом, сопоставляла, оглядывалась назад.
— Не верю, что ты едешь со мной, — вдруг сказал он. — Если ты останешься, я смогу ответить на вопрос, как люди начинают новую жизнь.
— Когда место одной женщины занимала другая, ты разве не говорил себе, что начинаешь новую жизнь?
— Никогда! — с жаром возразил он. — Ты не какая-нибудь другая, ты — это ты. Если бы я знал, что достоин тебя, я бы и к работе стал относиться по-другому, разбудил бы в себе честолюбие и, наверное, стал бы как все. Стал бы человеком из единого строя.