Он был прав. Встречаться в Берлине стало практически невозможно. Габи узнавали. Семитская внешность Оси вызывала усиленное внимание, ему то и дело приходилось предъявлять удостоверение сотрудника МИД Италии.
– Как ты проскользнешь, как? Он примет тебя за вора и вызовет полицию.
– Почему за вора?
– Да потому! Если я принесу перчатку, значит, от меня ты вышел, верно?
– Мг-м.
– Но на самом деле не вышел, остался в доме! Зачем? Чтобы залезть в чью-то квартиру. Именно так поступают воры. Консьерж трам-пам-пам – это капрал Отто, он старый, но бдительный, дорожит своим местом, боится, что хозяин уволит его, и старается изо всех сил.
– Утром будет дежурить другой трам-пам-пам, ты спустишься, скажешь, что у тебя засорилась раковина, он отправится за слесарем, я быстро проскользну. Все, иди. Нет, подожди, – Ося вытащил платок и принялся вытирать ей лицо.
Она взглянула в зеркало и увидела, что весь черный грим которым были нарисованы усики, размазался по ее щекам и подбородку.
Капрал Отто дремал, уронив голову на единственную руку. Услышав, что посыльный прошел незамеченным, он испугался так, что Габи стало жаль старика.
– Не может быть, нет, я никогда не сплю на дежурстве, я вот как раз подумал, почему этот посыльный так долго не выходит, хотел даже подняться к вам, узнать, все ли в порядке.
– Разумеется, все в порядке, иначе и быть не может, – Габи улыбнулась. – Когда вы дежурите, я чувствую себя в полной безопасности.
Три марки окончательно его утешили.
Вернувшись, она услышала шум воды. Ося принимал душ. Ни о чем больше не думая, Габи разделась и залезла к нему в ванну.
В половине восьмого утра позвонил помощник Майрановского, аспирант Института тонкой химической технологии Филимонов.
– Товарищ Штерн, срочно явитесь, безотлагательно требуется ваше явление, я извиняюсь, присутствие ваше, срочно, государственной важности.
Филимонов тяжело дышал, запинался, говорил слишком быстро и слишком долго. Аспирант пил и страдал по утрам похмельем. Карл Рихардович ответил, что придет через полчаса, но аспирант как будто не услышал, продолжал тарабанить:
– Срочно, товарищ Штерн, экстренный случай, поторопитесь быстрее, товарищ Штерн, государственной важности.
– Через полчаса, – повторил доктор и бросил трубку.
Вызов был неожиданный и не имел никакого смысла, доктор и так собирался идти в пряничный домик, в последнее время он бывал там ежедневно. Зеркальный уродец уже не появлялся каждое утро, давал небольшие передышки. Но сегодня возник и заговорил необыкновенно бодро, энергично, словно успел отдохнуть, набраться сил:
– Поздравляю, герр доктор, ты стал незаменимым, без тебя не могут обойтись. Они без тебя, а ты без них. Наконец ты освободился от сантиментов и научился рассуждать здраво. Чем научная работа в «Лаборатории Х» отличается от прочих медицинских исследований? Наука требует жертв. Любое новое лекарство должно пройти стадию испытаний, не только на животных, но и на людях. Ты можешь возразить: одно дело, когда это лекарство и цель эксперимента – лечение болезней, и совсем другое, когда это яд и цель – убийство. Но разве цель оправдывает средства? Каждое лекарство может стать ядом, и каждый яд лекарством. Где граница? И почему бы тебе самому не продегустировать продукцию товарища Майрановского?
Предложение звучало соблазнительно, пожалуй, слишком соблазнительно, чтобы отнестись к нему всерьез. Зачем отнимать у палачей их работу? Каждый должен заниматься своим делом. Доктор не сомневался, рано или поздно товарищи из НКВД его прикончат.
Он часто вспоминал слова молодого итальянца Джованни Касолли, который не дал ему прыгнуть за борт и утонуть в Балтийском море холодной осенней ночью 1934 года:
«Вы хотите избавиться от боли, я понимаю, но, поверьте, это самый неподходящий способ из всех возможных. Вы просто заберете ее с собой, и она будет мучить вас вечно».
Итальянец, шпион, приятель Бруно наверняка много врал, как положено шпиону. Однако те его слова не были ложью хотя бы потому, что истина никому не известна. Это вопрос веры и чувства. Доктор верил и чувствовал, что если однажды не выдержит, последует совету зеркального жителя, придется забрать с собой уже не только боль. Багаж окажется куда тяжелее, чем мог быть тогда, осенью 1934-го.
Карл Рихардович медленно шел сквозь мягкий утренний снегопад, до бетонного забора осталось меньше ста шагов. Всякий раз, когда он нырял в узкий проход между забором и глухой стеной соседнего дома, наваливалась лютая тоска. Рука наливалась свинцом, немели пальцы, требовалось неимоверное усилие, чтобы поднять ее, дотянуться до кнопки звонка у калитки. В голове оглушительно хихикал зеркальный житель: