Дверь кухни открылась, в проеме показалась маленькая тощая фигура аспиранта Филимонова.
– Кузьма! Где тебя носит, сучий потрох!
– Туточки я, товарищ Филимонов! Доктора привел!
Аспирант скрылся за дверью, ничего не ответив. Доктор по инерции направился к лестнице, в свой лазарет, но Кузьма повел его на кухню, приговаривая:
– Сюды, товарищ доктор, велено вас сюды весть.
В просторной, отделанной бело-синей плиткой кухне, за столом, на венских купеческих стульях сидели Филимонов, Майрановский и Блохин. Перед ними стояла огромная сковорода с остатками яичницы, блюда с толстыми ломтями колбасы, сыра, белого хлеба. Майрановский ел простоквашу из стакана. Филимонов намазывал маслом горбушку. Блохин собирал хлебной коркой желток со своей тарелки.
При взгляде на Майрановского сразу бросались в глаза признаки психической патологии, если бы Григорий Моисеевич носил маленькие усики, был бы похож на Гитлера, как родной брат. Вытянутая физиономия аспиранта Филимонова с приплюснутым носом, кривым ртом, крошечными, круглыми, асимметрично посаженными глазками несла на себе очевидную печать уродства и деградации. Внешний облик Блохина не говорил совершенно ничего об этом человеке, точно так же, как название его должности «Комендант административно-хозяйственного управления» не давало ни малейшего представления о том, чем он занимается.
Доставка приговоренных в пряничный домик была только малой и самой бескровной частью работы товарища Блохина. Комендант АХУ НКВД возглавлял сверхсекретную спецгруппу, которая занималась расстрелами. Ежедневно, еженощно Василий Михайлович убивал и, как положено главному палачу Советского Союза, был лучшим из лучших, передовиком, стахановцем, мог в рекордно короткое время произвести рекордное количество трупов.
Доктор впервые видел коменданта так близко. Простое грубое лицо гладко выбрито, пегие волосы аккуратно зачесаны назад. Ничего особенного. Абсолютно нормальный, здоровый мужчина сорока двух лет, коренастый, широкоплечий, с кабаньей шеей, с тяжелыми толстопалыми руками. На левом запястье массивные золотые часы. Он получил их всего неделю назад, по личному распоряжению товарища Сталина, в награду за выдающиеся успехи в работе, и еще не привык к ним, поглядывал на циферблат, поправлял браслетку.
Как положено главному в этой компании, Блохин заговорил первым:
– Утро доброе, товарищ Штерн, присаживайтесь, угощайтесь. Кузьма, поставь-ка еще тарелку. И чаю, чаю давай.
– Благодарю, сыт, – доктор опустился на стул напротив Блохина.
– Товарищ Штерн, у нас тут накладочка вышла, требуется ваша помощь, – Блохин отправил в рот корку с желтком и озабоченно сдвинул светлые брови. – Надо провести экспертизу осужденного, определить, симулирует он или нет. Если не симулирует, надо его вылечить. Задача вам понятна?
– Не совсем.
– Ладно, поясню детали. Подследственный и осужденный оказались однофамильцами. Подследственного доставили сюда. Вместо того чтобы давать показания, он тут валяется как бревно. Забирать назад в таком состоянии без толку, а показания нужны позарез. Там целая разветвленная шпионская организация наметилась, гнида эта должна назвать сообщников, всех поименно, в срочном порядке. Приказ товарища Ежова.
Доктор догадывался, о ком шла речь. Человек этот лежал наверху, в лазарете. Майрановский испытывал на нем свою «таблетку правды» и чуть не убил. Звали его Володя Нестеров. Три дня доктор его выхаживал, узнал, что он технолог в конструкторском бюро при Наркомате авиации, что подписал признание в подготовке покушения на Сталина. Нестеров рассказал, что в камере с ним сидел однофамилец, полный его тезка, тоже Владимир Иванович Нестеров, но не авиатехнолог, а инженер-строитель.
Ошалевшие от крови и водки энкавэдэшники гнали план. При таком стремительном конвейерном потоке запросто могли перепутать однофамильцев. Странно, что заметили ошибку и пытаются ее исправить. Какая им разница, кого убивать? Зачем понадобилось вскрывать организацию именно в авиации, а не в строительстве? Неужели для них так важны профессии трупов?
Нестеров лежал скрючившись, уткнувшись лицом в подушку. Когда подошли к нему, не шевельнулся.
– Полная нечувствительность нервов и неподвижность мышц, – объяснил Майрановский, ткнув кулаком в спину больного. – Метод рефлексологии пробовали, не действует.
«Методом рефлексологии» Григорий Моисеевич называл пытки.