Она протянула ему журнал, он машинально пролистал, не видя ни лица на обложке, ни картинок, ни заголовков.
– Спасибо, потом как-нибудь обязательно прочитаю, – он протянул Барбаре журнал.
– Нет-нет, оставьте себе. – Барбара по-взрослому сдвинула брови и добавила очень серьезно: – Вы болеете, вам нужно выздоравливать, статья Габи поднимет вам настроение.
– Хорошо, спасибо. А кто такая Габи? – он спросил, просто чтобы продолжить разговор, не обижать ребенка полнейшим безразличием, но вдруг заметил, как напряженно переглянулись Бруно и Ганна.
– Разве вы не знаете Габи? – удивилась Барбара. – Габриэль Дильс, жутко популярная немецкая журналистка, ее снимают в рекламе и для нацистских плакатов, мы с ней познакомились этой весной в Вилль-Франш, она мой самый лучший друг…
– Барбара, господину Штерну это вряд ли интересно, – мягко перебила ее Ганна и покатила кресло вперед по аллее.
– У малышки совсем нет друзей-сверстников, – объяснил Бруно и взял Карла под руку. – Вот и придумывает всякую ерунду.
– Как «придумывает»? Ты хочешь сказать, она незнакома с этой жутко популярной немецкой журналисткой? Просто увидела фотографию в журнале?
– Нет-нет, фрейлейн Дильс действительно была нашей соседкой по отелю в Вилль-Франш, иногда она развлекала Барбару и терпеливо слушала ее болтовню. Для малышки любой взрослый, который уделяет ей время, сразу становится самым лучшим другом. Кстати, ты, кажется, знаком с хозяином журнала. Франс Герберт Мария фон Блефф, отпрыск древнего баронского рода. Он правда гомосексуалист или это грязные слухи?
– Я лечил его от депрессий, он гомосексуалист, панически боялся, что об этом узнает его мать.
– Та самая Гертруда фон Блефф, которая пожертвовала партии кучу денег?
– Та самая.
– Ее ты тоже лечил?
– Нет.
– А надо бы.
– Она неизлечима.
– Карл, да ты сегодня молодец! – радостно воскликнул Бруно. – Я сбился со счета, не двадцать, триста двадцать шагов или все четыреста.
Это была первая настоящая пешая прогулка. Карл не чувствовал усталости, шел, как послушный автомат. Ганна отстала на несколько метров, медленно катила кресло. Барбара свернулась калачиком на сиденье и задремала.
Бруно проводил Карла до палаты, присел на край кровати и сказал:
– Знаешь, мне кажется, тебе не нужно возвращаться в Германию.
До этой минуты они ни разу не говорили о будущем, только о прошлом. Надо было что-то ответить, и Карл выпалил первое, что пришло в голову.
– Вернусь и убью ефрейтора.
– Тогда уж заодно и Геринга, – Бруно грустно усмехнулся. – Нет, это плохая идея. Убийцы из тебя не получится. Они тебя прикончат.
– Отлично. Инфаркт оказался всего лишь неудачной шуткой. Сам я решить эту проблему не могу, я все-таки католик, а на счету нацистов появится хотя бы один по-настоящему милосердный поступок.
– Есть другой способ борьбы с нацизмом, более разумный и достойный, – Бруно вытащил платок, вытер вспотевшую лысину и произнес по-русски: – Карл, тебя очень ждут в Москве.
Да, странный был день. Опять включился рефлекс, уголки губ поползли в стороны, и даже какое-то подобие смеха защекотало гортань.
– Бруно, Бруно, я помню, в Тюбингене ты запоем читал Маркса и Плеханова. Но тогда все читали, было модно. Не думал, что для тебя это так серьезно.
– При чем здесь Маркс и Плеханов? Я понимаю, большевики нравятся тебе не больше, чем нацисты, но третьего не дано. Мы работаем не на какую-то абстрактную доктрину, мы пытаемся остановить зло, прости, мне трудно найти точную формулировку, все это звучит слишком высокопарно, мы…
– Мы?
– Да, Карл, мы. Ты уже сделал очень много для нас, хотя почему для нас? И для себя, и для…
Бруно запнулся, у него едва не вырвались три имени – Эльза, Отто, Макс. Приподнявшись на локте, Карл пытался сфокусировать взгляд на его лице. Зрение было в норме, просто все это время глаза застилала дымка безразличия, мешавшая видеть внешний мир и человеческие лица.
– Неужели твои руководители в Москве всерьез считают, что им нужен мешок с костями?
Бруно засмеялся слегка фальшиво, но весело, глаза заблестели, он легонько ткнул Карла пальцем в грудь.
– Мешок с костями! Ты старый осел, а кокетничаешь, словно барышня. Да тебе цены нет. Гитлер, Геринг, Гесс! Ты их знаешь как облупленных, твой опыт общения с ними уникален…
– Бруно, скажи честно, у тебя будут большие неприятности, если я откажусь?
Глаза погасли, спрятались под тяжелыми веками, палец принялся обводить узор на покрывале, голос зазвучал глухо, монотонно.