– Васька, уймись. Перестань, все это враки, успокойся, это бред!
Он ошалело взглянул на нее, словно увидел в первый раз.
– Маня, ты чего сказала?
– Что слышал.
– Но ты… – он осекся.
В коридор вышла мама, заспанная, в байковом халате поверх ночной рубашки, поцеловала их, зевнула, спросила мирным, уютным голосом:
– Вася, где ты был?
– У Валерки. Уроки все сделал. А ты что, спала?
– Мг-м, отлично выспалась, не знаю, что теперь буду ночью делать, – она потянулась, покрутила головой, разминая шею. – Все кувырком с этими суточными дежурствами, никак не могу наладить правильный режим. Папа возвращается завтра, в семь утра. Он приедет, а я опять уйду на сутки. Ладно, давайте чайку выпьем.
Глава двенадцатая
Карл Рихардович ждал Илью, прогуливаясь по Никитскому бульвару. Илья издали узнал в фонарном свете высокую фигуру и ускорил шаг, подумал: «Замерз старик. Хотя какой он старик? Ему нет и пятидесяти».
Доктор обернулся, заметил Илью, пошел навстречу.
– Я уж решил, ты не выберешься сегодня, хотел ехать домой.
– Замерзли?
– Не успел, мороза нет, метель кончилась. Илья, какое сегодня число?
– Восемнадцатое января тридцать седьмого года. А что?
– Ну, вспомни.
Илья замедлил шаг, нахмурился, несколько секунд озадаченно глядел на доктора, наконец, улыбнулся и произнес:
– Спасибо Климу!
– Клин клином вышибают, – весело отозвался доктор.
– Так, может, отпразднуем, сходим в ресторан? Тут «Прага» совсем близко, – предложил Илья.
– Ну ее, твою «Прагу», – доктор махнул рукой в меховой перчатке. – Есть совсем не хочется. Давай просто погуляем полчасика, проводишь меня до трамвая. Да и праздновать особенно нечего. Пару лет назад встретились две мухи, молодая и старая, в одной паутине. Жужжим, лапками дергаем. Тоже мне праздник. Ты в «Прагу» лучше пригласи Машу, просто так, без всякого повода.
– Приглашу. После процесса обязательно. Вы ей скажите… – Илья запнулся.
– Что? Что я должен ей сказать? Ты в командировку уехал на месяц?
– Нет, не месяц, пара недель, после процесса там все утихнет, станет легче. А про командировку врать не нужно. Скажите правду. Я не уверен, что имею право связывать с кем-то свою жизнь. Меня могут арестовать в любую минуту, один неверный шаг, случайное слово…
– Перестань, Илья. Ее родителей точно так же могут – в любую минуту. Тебе не приходило в голову, что это просто самооправдание? Отношения с женщинами, которые складывались у тебя прежде, к которым ты привык, были холодными, скользящими, ни к чему не обязывали.
– К осторожности.
– Ну разве что к осторожности. А тут совсем другое, тут девочка чистая, влюбленная до одури, обидеть такую грех. Не любишь ее, так и скажи.
– В том-то и дело, что люблю, думаю о ней постоянно.
– Вот это я и передам.
Дальше шли молча, переулками до Патриарших, оттуда к Новослободской.
«Неужели только два года? Кажется, мы знакомы лет сто», – думал Илья.
«Два года пролетели, я не заметил, кажется, все было вчера», – думал Карл Рихардович.
Два года назад, морозной январской ночью 1935-го, в квартире на Мещанской зазвонил телефон. Доктор Штерн крепко спал, звонок не разбудил его, он проснулся от стука в дверь. В полумраке блеснули испуганные глаза Веры Игнатьевны.
– Карл Рихардович, вас!
Доктор вскочил, зажег свет, часы показывали четверть третьего. Халата у него не было, он спал в нижнем белье. Накинув на плечи одеяло, бросился босиком в коридор. В трубке механический мужской голос произнес:
– Товарищ Штерн, сейчас с вами будут говорить.
– Кто? – сипло спросил доктор.
Вместо ответа послышались сухие шорохи, какое-то потрескивание, пощелкивание. Доктор переминался с ноги на ногу, кашлял, пытаясь прочистить осипшее горло. Вера Игнатьевна ушла к себе, бесшумно закрыла дверь. Он стоял один в холодном полутемном коридоре, левой рукой сжимал трубку, правой придерживал тяжелое одеяло. Внезапно все механические звуки стихли и приятный баритон произнес:
– Здравствуйте, товарищ Штерн, как вы устроились на новом месте?
Карл Рихардович успел привыкнуть к московской речи, сразу заметил акцент. После долгих дней ожидания он так занервничал, что не придал этому акценту никакого значения. В самом деле, почему чиновник из конторы с ковровыми дорожками и вооруженными охранниками обязательно должен говорить на чистом русском языке, без акцента? Он ни секунды не сомневался, звонят именно оттуда, поскольку ни одна живая душа за пределами конторы не знала его имени и номера, по которому с ним можно связаться. Вслед за этой мыслью возникло нечто вроде дежавю. Точно такие ночные звонки когда-то звучали в его берлинской квартире.