«Музыка – постоянный спутник основных событий человеческой жизни. При этом у каждого народа она своя, неповторимая, соответствующая конкретному месту, традициям и обычаям, наиболее точно отображающая уникальность той или иной национальной культуры. Невозможно представить себе грузинский стол без мужского полифонического пения, азербайджанское чаепитие без заунывнопрекрасных мугамов, армянский праздничный обед без раздирающих душу звуков дудука, кавказскую свадьбу без зажигательной лезгинки, украинскую трапезу без гопака, русское застолье без частушек, залихватских казацких песен и цыганского хора! Совершенно очевидно, что афроамериканский соул отобьет аппетит у техасского рейнджера, заглянувшего в салун пропустить стаканчик виски, а столь милые американскому сердцу песни в стиле кантри не доставят никакого удовольствия итальянской семье, посетившей соседнюю пиццерию для традиционного воскресного ужина. Испанское фламенко в английском пабе будет столь же неуместно, как и шотландская волынка в ночном кафе Барселоны, греческий „сиртаки“ может привести в бешенство турка в стамбульском ресторане, арабский танец живота мало подходит для традиционного еврейского гешефта. У китайцев вообще все иначе: вместо привычного нам семинотного стана их музыкальный ряд включает пять тонов и называется пентатоникой. То же касается и японской, и корейской музыки, которая, хоть и мало понятна европейцу, безусловно, обладает удивительной красотой и самобытной прелестью. Просто слушать такую музыку надо не в украинском кабаке и не в русской бане, а желательно в соответствующем заведении, где вам подадут теплое саке, сливовое вино и собачью лапку, запеченную в морских водорослях.
Вообще, человеческая психика удивительно восприимчива ко всему, что касается звука, тона, лада. С помощью звуков мы способны ориентироваться в пространстве, отличать своих от чужих, грустить и радоваться. Две одновременно нажатые клавиши могут вызвать внутренний протест (до и ре) или приятный отзвук (до и ми). А для аккорда необходимо одновременное сочетание не менее трех звуков различной высоты, воспринимаемое слухом как звуковое единство. Взяли не ту ноту – и ухо режет. Гениальный Паганини умел с помощью звуков не только передать все человеческие эмоции, но и воспроизвести голоса практически всех животных, за что был причислен католической церковью к пособникам Сатаны. Человеческое ухо четко улавливает грусть минорного и радость мажорного лада. Непрошеные слезы наворачиваются на глаза при звуках „Реквиема“ Моцарта, сердце невольно замирает в тихой ностальгической истоме от первых строчек „Сиреневого тумана“, ноги сами собой пускаются в пляс при первых ударах барабана во время фиесты. Чтото сближает, а чтото и разъединяет все это невообразимое разнообразие окружающих нас звуков. Обобщить бы это, но… увы! Философия музыки так и не сформулирована, а знаменитый трактат Конфуция на эту тему безвозвратно утерян.
Каждая страна всячески поддерживает и развивает свои музыкальные традиции. В США лидируют певцы стиля кантри, наиболее любимые и народом, и элитой. Тираж выпускаемых ими дисков во много раз превосходит все, что производят поп, рок, джаз и прочие музыканты, вместе взятые. Шотландские волынки сопровождают все официальные церемонии королевского дома Великобритании, французский шансон – любимое лакомство парижской богемы, итальянская элита предпочитает мелодичные песни, рожденные солнцем и морем своей родины. Попса есть. Но не она здесь правит бал.
Кстати сказать, попмузыка в ее нынешнем виде – это практически тот же самый бигмак, „сытный“ продукт, начисто лишенный национальной специфики. И здесь Россия – впереди планеты всей. Теле и радиоэфир до предела разогрет пошлятиной про „изумрудные брови“, которые почемуто „колосятся“ (страх Божий!), про „лучших друзей девушек“ (разумеется, речь о бриллиантах), про „автомобили“, „самолеты“ и прочие атрибуты „красивой жизни“. Безусловно, есть много талантливых произведений и в этом жанре, но они растворяются в океане безвкусицы.
Что же касается звуков, которыми русская элита себя окружает, то здесь чувствуется стремление отойти от всего традиционно русского и переключиться на не всегда лучшие западные образцы, во всяком случае, при демонстрации своих возможностей и финансового могущества…».
– Это – Рутул! – с гордостью сообщим Курбан, прервав плавное течение мыслей Труварова. Они въезжали в большое, красивое, окруженное горными хребтами село, которое рассекал на две части бурный горный поток.
– Река Самур! – вновь с отчаянной лихостью прокричал его добровольный гид. По поведению Курбана чувствовалось, что он у себя дома: и жесты, и взгляд и голос – все говорило о нерасторжимой близости этого уже немолодого человека с окружающим миром, столь же прекрасным, сколь и суровым… Дорога, вдруг превратившаяся в головокружительный серпантин, стала настолько узкой, что Труваров вжался в сиденье и мертвой хваткой вцепился в поручень: «Как же они тут умудряются ездить? Да еще на таких корытах? А что, если…» – нет, об этом даже страшно подумать… Но думалось: ведь действительно, и тормоза могли отказать, и двигатель заклинить, и сцепление сломаться. В этом случае, и он это осознавал, машина свалится в глубокое ущелье, на дне которого бурлит и клокочет поток, один вид которого приводит в неописуемый восторг и ужас.
– Раньше дорога не был. Только конем ездит. Долго, неудобно. А теперь один удовольствие, – судя по всему, Курбан не сомневался в благополучном исходе их путешествия, и Труваров, проникшись его уверенностью в том, что все будет хорошо, понемногу расслабился, всецело отдавшись созерцанию величавых картин природы, проносящихся за окном. Прошло больше часа, прежде чем они остановились на площади какогото селения. Выйдя из машины, он размял свое затекшее за длительную поездку тело. Судя по всему, они приехали в Джиных, то самое место, где им надлежало отдохнуть, поесть (только сейчас он ощутил зверский голод), достать лошадей и двинуться в сторону границы. «Как там еще все пройдет?» – скорее для самоуспокоения подумал Труваров.
Курбан оставил машину открытой, к вящей радости местной пацанвы, которая тут же набилась в ее нутро в неистовом желании «порулить», вежливым жестом пригласил Евгения Николаевича следовать за собой и уверенной походкой направился по ведущей в гору узкой улочке, мимо тесно прижавшихся друг к другу домов, за высокими заборами которых угадывались сады и уютные дворики.
– Салям алейкум, – приветствовал Курбан вышедшего им навстречу худощавого мужчину средних лет.
– Ваалейкум ассалям, – ответил тот, протянув гостю обе руки для рукопожатия. В доме, который удивил Труварова чистотой и опрятностью, ему предложили умыться с дороги и пригласили к уже накрытому столу.
– Присаживайтесь, сейчас принесут чай. Это первое, что у нас предлагают гостю. Давайте познакомимся: меня зовут Али, я родственник Дина, знаю о вашей проблеме, постараюсь помочь, – Евгений Николаевич в очередной раз удивился неимоверному количеству родственников Дина, отметив при этом, что хозяин говорил на очень хорошем русском языке, правда, с сильным акцентом.
– Ничего удивительно в этом нет, – как бы угадав его мысли, сказал Али, – я окончил педагогический институт в Махачкале, отделение русского языка и литературы, потом долгое время работал в местной школе учителем, сейчас же в основном занимаюсь хозяйством.
– Он – наш кълак! – Курбан, явно гордившийся выполненной миссией, позволил себе шутливый тон.
– Не кълак, а кулак! – поправил его Али и вежливым жестом предложил Труварову чай, который принесла женщина, закутанная в черный платок.
– Ууу, как вкусно пахнет! – не смог сдержать своего восторга Евгений Николаевич.
– Это изза горных трав. Я сам их собираю и сушу. Они не только полезны, но еще и аромат чаю придают неподражаемый.
– Так вы еще и травник? – продемонстрировал свою заинтересованность Труваров.
– И травник, и охотник, и рыбак, и любитель собирать ягоды с грибами – в общем, давно уже стараюсь жить в согласии с природой. Все, что вы видите на этом столе, добыто и сделано моими руками, не без помощи женщин, конечно, – Али разломал аппетитную лепешку и предложил Труварову. После вкусного и сытного обеда Евгению Викторовичу вновь предложили чаю, и тот, с удивлением для себя самого, с удовольствием согласился.