Вовторых, он обладал сильной духовной энергией, основанной на светлых божественных началах, а не на темных образах необузданных страстей. За ним давно наблюдали люди Лазуренко, которые установили, что он не увлекается азартными играми, не распутничает, не стремится к роскоши. Правда, и Юлий Цезарь, и Петр I были обуреваемы сильными страстями, что не помешало им, однако, выполнить свою историческую миссию. Главным было то, что положительный заряд нацеленности Труварова на достижение провозглашенной целиидеала был намного выше по своей энергетике тех обыденных страстей, которые влекут человека к наслаждениям, удовольствиям, удовлетворению личных амбиций. В противном случае был бы тот же результат, к которому пришли Ельцин и его команда «реформаторов»: целито были провозглашены самые что ни на есть благие, а закончилось все банальщиной в виде банковских счетов, вилл, яхт, молоденьких любовниц.
Втретьих, Труваров, без сомнения, волевой человек. А если мы ищем на престол личность яркую и неравнодушную, способную чтото изменить, без сильной воли не обойтись. Иначе он не устоит перед соблазнами власти и погибнет, как до него погибали многие из тех, кто испытание медными трубами не выдержал. Труваров сможет делать то, что необходимо, а не то, что хочется. Сумеет не поддаться искушению и не использовать колоссальные возможности власти для удовлетворения собственных амбиций, направить свою энергию на сознательные действия по достижению все той же целиидеала.
– А потом – у него есть право! Всетаки потомок Рюрика! – это был последний и очень весомый аргумент в пользу Труварова.
Глава XXXVII
Верона
Ночная встреча ничего хорошего не сулила, и Дин это сразу понял. Будь он один, особых проблем не возникло бы. Раскидать парутройку обкуренных парней не составляло труда. Правда, он при малейшей возможности избегал силовых вариантов разрешения конфликтов, пытаясь до последнего момента решить дело миром, и иногда это удавалось. Однажды в Москве, возвращаясь поздно вечером домой, он увидел трех подвыпивших ребят, которые явно искали приключений. Их бесшабашный вид не оставлял сомнений в агрессивных намерениях, а численное преимущество и спортивные фигуры не оставляли никаких надежд на победу в случае столкновения.
– Ну, ты, х…! Дай закурить! – сама форма обращения не оставляла никакой возможности перевести назревающий конфликт в мирное русло, но Дин открыто улыбнулся в ответ на их «приветствие» и замахал руками, как это делают глухонемые, показывая жестами, что сигарет у него нет.
– Да он глухонемой, мать его…! Ну его в ж…! И так Богом обиженный, – с этими словами они уступили ему дорогу и пошли дальше, а Дин еще какоето время продолжал мычать, демонстрируя свое желание пообщаться. Но тогда рядом не было Ланы, не готовой к такому спектаклю. Пока он размышлял, как поступить, ситуация разрешилась совершенно неожиданным образом. Когда один из парней протянул руку, чтобы выхватить у Ланы сумку, она резким движением ноги нанесла ему удар в голень. Тот, не ожидая такой реакции, согнулся от дикой боли. И совершенно зря, так как сразу же получил сильнейший удар коленом в челюсть, после чего рухнул навзничь и затих. Лана же, резко отведя локоть назад, встретила второго нападавшего, тут же, с разворота, нанесла ему удар голенью в бедро, после чего добила его кулаком. Третий, не дожидаясь своей очереди, пустился наутек. Все произошло в какието доли секунд, после чего Лана, как ни в чем не бывало, взяла Дина под руку и сказала: «Путь свободен, мой господин!»
Дин был так удивлен, что даже не попытался ей подыграть. Нет, если бы она картинно махала ногами, выкрикивая традиционное «ииияяя!» в подражание героям голливудских боевиков, то он бы не был столь озадачен. Подобные приемы нельзя было усвоить в любительской секции по единоборствам. Каждый ее удар был отработан до автоматизма и нацелен лишь на одно – вывести противника из строя сразу и надолго. Так дерутся только профессионалы, те, кому это необходимо в силу, так сказать, служебных обязанностей. Ему стало не по себе. Он ответил чтото, типа, «ну, ты, мать даешь!», и всю дорогу до гостиницы молчал, пытаясь разобраться в своих ощущениях.
– И где ты этому научилась? – спросил Дин, когда они уже собирались ложиться спать.
– Ты о чем?
– Не притворяйся, будто не понимаешь. Где ты этому научилась? – Он пристально смотрел ей в глаза, пытаясь уловить малейший намек на неискренность.
– Этот разговор нельзя отложить до завтра? – Она явно пыталась выиграть время, чтобы придумать какоенибудь правдоподобное объяснение.
– До завтра это подождать не может. У меня на твой счет возникли подозрения, которые негативно сказываются на степени моего к тебе доверия. – Он заговорил вычурно, потому что волновался, догадываясь, каким будет ответ.
– Этому меня научили на укосовских курсах в Балашихе. – Она стояла с безвольно опущенными вдоль тела руками, всем своим видом демонстрируя крайнюю степень сожаления.
– Понятно. Кто инструктором был? Прокопьев, небось?
– Да, Василий Викторович…
– Сразу видно. И на кого же ты работаешь?
– На Лазуренко.
– Известная личность.
– Да уж.
– И давно?
– Давно!
– Значит, со мной – это задание?
– Нет, с тобой – все взаправду, и если ты наберешься терпения и выслушаешь меня, я постараюсь все объяснить. – Дин не почувствовал фальши в ее словах, только горечь.
– Ну, что ж! Валяй! – он подошел к минибару, налил в стакан водку и пиво, сел в кресло и зажег сигарету.
– Я рассказывала тебе, когда и как попала в Москву, чем занималась, чтобы выжить. Я уже три года проработала в шоу, когда однажды ко мне после выступления подошел мужчина лет сорока и попросил уделить ему время. Он был явно не из завсегдатаев нашего заведения и не из тех, кто хочет поразвлечься с доступной, за хорошие, правда, деньги, девушкой. Но от него исходила какаято мощная энергетика, уверенность в себе и в том, что я не откажу. Так оно и вышло. Мы сели в мою машину, где он представился полковником ФСБ и сказал, что они заинтересованы в сотрудничестве со мной. Тогда они вели наблюдение за одним весьма влиятельным в Москве человеком, который часто бывал в нашем заведении и проявлял ко мне интерес. В мою задачу входило войти с ним в контакт, узнать его привычки, проследить связи, что я с успехом и сделала. Через полгода Гондалев…
– Борис Иванович? – перебил ее Дин, подлив себе еще пива и закурив очередную сигарету.
– Борис Иванович дал мне другое задание. Я бы ни за что не согласилась с ними сотрудничать, если бы почувствовала, что меня просто используют, как живца на рыбалке. Все было подругому. У нас сразу сложились такие отношения, будто я для него – очень важный человек…
– Ну, Борька – известный агентурщик! – заметил Дин.
– Разрабатывая очередную операцию, – продолжала Лана, – он не только посвящал меня в ее замысел, хотя может, и лукавил при этом, не знаю, но и тщательно обсуждал со мной все детали предстоящего дела. Да, да, именно дела. Потому что то, чем мы занимались, было важно не столько даже для него…
– Сколько для судеб нашей многострадальной Родины, – насмешливо закончил фразу Дин.
– Не ерничай! Именно так. И хорошо, что ты это сказал – я не умею говорить красиво, от высокопарных слов меня просто тошнит. Но дело не в этом. Мы разрабатывали тех представителей тогдашней российской элиты, которые целенаправленно тащили страну в болото, прикрываясь красивыми словами о светлом будущем. А я с детства этих горлопанов терпеть не могла. В общем, со временем Гондалев стал привлекать меня к более серьезным операциям, связанным, скажем так, с устранением особо одиозных персонажей. Видимо, я прошла испытательный срок, и он мне предложил учиться, то есть стать профессионалом, работающим под прикрытием. Я согласилась. К тому времени мне настолько обрыдли все эти сытые рожи, которые я наблюдала каждый вечер, что придание осмысленности моей жизни было настоящей палочкойвыручалочкой.