Доктор посмотрел на Руша, провел ладонью по своему подбородку, огорченно пожал плечами и приказал:
– Убейте его.
Рука снова сдавила горло, глаза Руша расширились. В попытке разжать эту хватку, мешающую ему дышать, он стал отчаянно отбиваться и извиваться. В этот момент внимание доктора привлекла одна деталь.
– Прекратить! – велел он, взял агента за запястья и перевернул их вверх. – Вы позволите? – вежливо спросил он, словно у его собеседника был выбор.
Доктор расстегнул на рубашке Руша манжеты, закатал рукава, и взору окружающих открылись запястья, покрытые рваными шрамами. Он осторожно провел пальцем по сморщенным, бугорчатым, розовым рубцам.
– Их свежими никак не назовешь, – улыбнулся он Рушу, – как вас зовут?
– Дамьен, – прохрипел агент.
– На будущее строго следуйте инструкциям, Дамьен, – сказал доктор и обратился к охранникам у двери: – Думаю, мы с уверенностью можем считать Дамьена одним из нас.
Освободившись от удушающего захвата и глотнув воздуха, Руш, пошатываясь, сделал два шага вперед, чтобы его мог увидеть в проем Эдмундс.
– Вы молодцы, – сказал мужчина братьям, – но, мне кажется, вы должны попросить у Дамьена прощения.
– Извините, – ответил охранник повыше и потупил взор, как нашкодивший школьник.
Тот, что душил Руша, отвернулся к стене и стал что есть мочи лупить в нее кулаками.
– Успокойтесь! – сказал Док, отнимая его руки. – Успокойтесь, Малкольм, никто на вас не сердится. Я лишь попросил вас извиниться перед Дамьеном, это дань вежливости.
– Простите, – сказал охранник, не осмеливаясь посмотреть доктору в глаза.
Все еще согнувшись пополам и пытаясь отдышаться, Руш милостиво махнул рукой, давая понять, что прощает обидчиков, и воспользовался представившейся возможностью, чтобы достать из кармана наушник.
– Отдохните немного, – сказал доктор, покровительственно похлопывая агента по спине. – Когда придете в себя, сядьте на свободное место.
Не разгибаясь, Руш бросил последний взгляд на торчавшего в вестибюле Эдмундса, после чего створки тяжелых дверей сомкнулись, щелкнул замок, и они оказались отрезаны от внешнего мира.
Доктор отошел.
Сделав над собой усилие, Руш с трудом выпрямился, быстро сунув в ухо наушник с микрофоном, и впервые за все время оглядел конференц-зал. По сравнению с убогим депрессивным залом в здании напротив, это помещение было залито ярким светом и казалось вполне современным. Дамьен быстро сосчитал стулья в заднем ряду и прикинул количество рядов между ним и сценой, чтобы оценить численность собрания. Сама сцена возвышалась метра на полтора над полом, за ней висел большой проекционный экран. Врач, приказавший охранникам его пропустить, поднялся по ступенькам и присоединился к двум коллегам, которых Руш не узнал.
– Я внутри, – едва слышно пробормотал он, – подозреваемых от тридцати пяти до пятидесяти.
Он углядел в конце ряда свободное место и стал протискиваться боком, повернувшись лицом к залу. Как только он добрался до своего кресла, все присутствовавшие встали, и он увидел перед собой море лиц.
Ему сразу же захотелось броситься из этого зала прочь, хотя он и понимал, что бежать особенно некуда, но уже в следующую секунду присутствующие разразились громом восторженных аплодисментов.
На сцене стоял Алексей Грин.
Руш повернулся и посмотрел на длинноволосого мужчину, который махал рукой, приветствуя экзальтированную аудиторию. Чтобы его явление стало поистине незабываемым, он надел элегантный синий костюм с отливом и сделал еще один, возможно, куда более эффектный жест: приказал вывести на экран у него за спиной огромную фотографию трупа Банкира, подвешенного на фоне нью-йоркских небоскребов.
Руш тоже захлопал в ладоши, отдавая себе отчет в том, что где-то на этой фотографии был и он сам – в неразличимой толпе представителей экстренных служб, взиравших на тело с безопасного настила моста.
– Вижу Грина, – ему пришлось чуть ли не кричать, чтобы перекрыть аплодисменты, ставшие еще громче, когда на экране появился другой снимок: на смену Банкиру пришла смятая полицейская машина, зад которой торчал из стены 33-го полицейского участка, словно рукоять ножа.
Руш вспомнил, как смотрел в морге на останки полицейского Кеннеди, прекрасного во всех отношениях человека. Вспомнил грязную веревку на правом запястье, с помощью которой его привязали к капоту собственной патрульной машины, чтобы размазать о стену здания, где работали его друзья и коллеги.