– С Кертис встретимся в отеле, – сказал Руш не столько Бакстер, сколько себе, видя, что она в течение пяти минут не произнесла ни слова, – вероятно, ей потребуется какое-то время, чтобы восстановиться.
– Одного времени здесь, пожалуй, будет мало, – ответила Эмили и с красноречивым видом оглядела интерьер, намекая на помощь психиатра.
– Хм-м…
– Что? Это помогает.
– Начальство обязательно предложит ей что-то подобное, это без сомнения.
– А вы что, имеете что-то против? – с вызовом спросила Бакстер.
Когда вокруг дела Тряпичной куклы поулеглись страсти и прошло достаточно времени, чтобы осмыслить случившееся, Эмили захотелось с кем-нибудь все обсудить. Раньше она всегда считала, что подобная мера – удел личностей слабых и неспособных справиться с превратностями повседневной жизни, но это, как оказалось, было ошибкой. Ей было гораздо проще говорить о своих чувствах с совершенно чужим человеком, нежели с близкими и знакомыми, которые могли ее осудить и всегда ждали от нее чего-то большего. После нескольких сеансов она постепенно смирилась со смертью одного из своих самых близких друзей – Бенджамина Чемберса, ставшего для нее не столько коллегой, сколько отцом.
– Я не против, чтобы к их услугам прибегали другие, – ответил Руш, – но мне самому это не пришло бы в голову.
– Еще бы, вы слишком сильная личность, чтобы сталкиваться с душевными проблемами, да? – отрывисто бросила Эмили, понимая, что этим выдает собственные переживания. – Можно сказать, само совершенство.
– Ну, до совершенства мне далеко, – спокойно ответил Руш.
– Вы так думаете? Приказать коллегам спокойно смотреть, как тебя будут убивать, накричать на друга, застрелившего ни в чем не повинного человека, чтобы тебя спасти, и улыбаться, глядя в глаза психопату, который навел на тебя пистолет.
– Опять вы за свое.
– Я это к тому, что если кому-то и надо поговорить со специалистом о своем дерьме… то это вам.
– Вы закончили? – спросил Руш.
Бакстер промолчала, подозревая, что переступила черту. Некоторое время они сидели молча, пока медсестра, исполнявшая обязанности секретаря и до этого бросавшая на них хмурые взгляды, не утратила к ним всякий интерес.
– Я хожу в церковь, – сказал Руш, вновь переходя на дружелюбный тон, – и пока вы были в больнице, тоже был в церкви. Вот где я, выражаясь вашим языком, говорю о своем «дерьме» каждый божий день, полагая, что его у меня накопилось куда больше, чем у других.
Какие-то нотки в голосе Руша дали Бакстер понять, что это чистая правда.
– Вы неправильно меня поняли, – продолжал он, – я не осуждаю людей, нуждающихся в помощи – без нее никому не обойтись. Но при этом не верю тем, кому платят за то, чтобы меня слушать. Мне ненавистна сама мысль о том, что совершенно посторонний человек будет знать обо мне вещи, которые я – как и все остальные – так тщательно скрываю от окружающих. Ни одна живая душа не должна обладать над человеком такой властью.
Бакстер никогда об этом не задумывалась, полагая, что ее психотерапевт, весьма влиятельная дама, относится к проблемам пациентов с профессиональной дистанцированностью. Неужели она обманывала саму себя, считая, что представителя подобной профессии связывают законы и служебный этикет даже более строгие, чем те, которые она сама с такой завидной регулярностью попирала на своем посту? Неужели упорно игнорировала тот факт, что рот у этой женщины, в точности как и у других людей, расположен всего в паре дюймов ниже алчных ушей?
Она принялась в подробностях вспоминать каждый фрагмент своих бесед с терапевтом, но в этот момент их позвали к доктору Эрану. Его роскошный кабинет представлял собой более комфортный и непринужденный вариант приемной – с извечным дежурным деревом у окна. Он пригласил их сесть к его аккуратному столу. Перед ним лежала толстая папка с материалами Гленна Арнольдса.
– Могу я посмотреть ваши документы, перед тем как переходить к делу? – вежливо, хотя и твердо, спросил врач.
Увидев перед собой удостоверение Бакстер, выданное полицией Лондона, он поднял брови, но ничего не сказал.