Вслед за последним полицейским Бакстер с Эдмундсом вошли в дом и задержались у входа, осматривая кровавое пятно. Сколько литров крови требуется, чтобы пропитать такую большую площадь? Под их ногами качнулась выбитая дверь, они переступили через нее и вдохнули спертого, пыльного воздуха. Свисавшая с потолка одинокая желтая лампочка выхватывала из мрака ободранные обои, которым на вид было как минимум лет сорок.
Бакстер с первой минуты почувствовала себя как дома. Именно в таких местах она проводила большую часть рабочего времени: постигая прогнившую правду, спрятанную за запертыми дверями, и всматриваясь во мрак, таившийся за пеленой нормальной жизни. Это было место преступления.
Она повернулась к Эдмундсу.
– Вот видишь, я не ошиблась, – сказала она, стараясь придать голосу пафоса, но не в состоянии скрыть причудливую смесь чувств из облегчения и тоски.
Они прошли вперед. Справа от них за открытой дверью располагалась пустая комната, по стенам которой тянулись вверх пятна влаги. На полу растеклись дождевые разводы. Бакстер двинулась дальше по коридору и переступила через Руша, старательно игнорируя его взгляд, явно обвиняющий ее в предательстве.
Когда она подошла к подножию широкой лестницы, дом показался ей еще запущеннее, чем у входа. Облупившаяся штукатурка зияла глубокими трещинами. Несколько ступенек насквозь прогнили; на них крестиками краски были помечены места, куда нельзя было ступать. На первом этаже была кухня; здесь все выглядело как после взрыва – в голове Эмили тут же всплыли недавние нью-йоркские образы, которые она мечтала однажды забыть.
– Иди наверх, я посмотрю здесь, – сказала она Эдмундсу.
Она бросила еще один взгляд на Руша. Он явно давно сдался. Он сидел на полу между ними, закрыв руками лицо; рубашка сзади побурела от грязи его собственного дома.
Когда Эдмундс, рискуя жизнью, двинулся играть в рулетку с лестницей, Эмили прошла на засыпанную строительным мусором кухню. Перегородка, отделявшая ее от соседней комнаты, давно развалилась и теперь лежала на полу. В буфете на паре чудом сохранившихся полок выстроились в ряд унылые банки консервов и пакеты какой-то растворимой дряни.
Из-под разбитой плитки в некоторых местах торчали оголенные провода, предлагая легкий выход каждому, кто по несчастью пришел бы в этот дом на ужин.
– Чертовы свиньи, – тихо прошептал оперативник, – разве можно так жить?
Проигнорировав его замечание, Бакстер подошла к двери на террасу, выглянула в погруженный во мрак сад и увидела яркий, аккуратный домик для детей – вот идеал, к которому этому обветшалому родовому гнезду следовало бы стремиться. Крохотные стены опутала высокая трава, грозя поглотить домик без остатка.
Эдмундс наверху слышал, как оперативники обыскивают комнаты по обе стороны от него. Огромные участки штукатурки отвалились и рухнули на пол, где их потом втоптали в старый ковер. Где-то над головой капала вода. Алекс подозревал, что, если бы на улице еще не стемнело, через прорехи в крыше наверняка можно было бы увидеть дневной свет.
Через лестничную площадку тянулся длинный белый провод, заканчивавшийся стоявшим прямо на полу на вершине лестницы автоответчиком – первый признак того, что в доме никто не живет. На светодиодном дисплее мигало предупреждение:
Эдмундс двинулся дальше, оставив коллег позади, и с чувством смутной тревоги приблизился к закрытой двери в дальнем конце коридора. Серебристая полоска света, пробивавшаяся из-под беленых досок, заставила его сердце забиться быстрее. Его охватило знакомое предвкушение. На фоне мрачного дома эта дверь сияла, маня его к себе, точно так же, как одинокая лампочка, горевшая когда-то над Тряпичной куклой.
Алекс понимал, что у него нет никакого желания заглядывать за эту дверь, что бы за ней ни скрывалось, но она знал, что копилка его кошмаров пока относительно пуста по сравнению с Бакстер. Ему предстояло впустить в свою жизнь этот новый страшный образ – который будет преследовать по ночам не его подругу, а его самого.
Эдмундс собрался с духом, повернул ручку с замысловатым орнаментом и медленно толкнул створку…
– Бакстер! – заорал он, что было мочи.
Было слышно, как она опрометью ринулась вверх по опасной лестнице. Эдмундс вышел в коридор и жестами показал оперативникам, что с ним все в порядке.
Громко топая, Эмили подбежала к нему и встревоженно спросила:
– В чем дело?
– Ты ошибалась.
– Что ты такое говоришь?
– Ты была неправа, – ответил он и кивнул на открытую дверь.