Она вопросительно посмотрела на него, прошла вперед и переступила порог небольшой, но красивой комнаты. Стена за узкой, заваленной мягкими игрушками кроватью, была украшена искусной, выполненной вручную росписью. На полках сверкала гирлянда, придавая волшебное очарование рядам компакт-дисков с поп-музыкой.
В углу этой уютной комнаты стоял домик Барби. На подоконнике разместились три фотографии: широко улыбающийся Руш, еще без седины, у него на плечах – хорошенькая веселая девочка с мягкой игрушкой в руке; опять Руш, но совсем еще молодой, с красавицей-женой держат вместе их крохотную дочку; та же девочка на снегу рядом со знакомым домиком, но в совершенно незнакомом саду. Судя по всему, пытается ловить языком снежинки.
Наконец Бакстер опустила глаза и посмотрела себе под ноги. Она стояла на спальном мешке, расстеленном на пушистом ковре возле кровати. В изголовье лежал синий костюм Руша, аккуратно разложенный, чтобы не нарушать царившего в комнате идеального порядка.
Она вытерла глаза.
– Но… он же все время им звонит, – прошептала она, испытывая почти физическую боль, – его жена ответила мне по телефону, да и потом, ты сам говорил, что слышал…
Тут она поняла, что Эдмундса рядом нет, и осеклась.
Она взяла с кровати пингвина с глупой рожицей и узнала в нем мягкую игрушку с фотографии. На нем была оранжевая шерстяная шапочка, очень похожая на ее собственную.
Мгновение спустя в пустом доме зазвучал женский голос:
– Здравствуй, любимый, ты даже не представляешь, как мы по тебе соскучились!
Бакстер положила пингвина на кровать, в замешательстве прислушиваясь к смутно знакомому голосу, который становился все ближе – до тех пор, пока на пороге комнаты не встал Эдмундс с мигающим автоответчиком в руках.
– Элли, пожелай папе спокойной ночи…
Наконец короткий звуковой сигнал возвестил об окончании сообщения, и Бакстер с Эдмундсом остались в гробовой тишине.
– Твою мать… – вздохнула Бакстер и пошла к лестнице.
– Всем покинуть дом! – приказала она.
В дверных проемах появились недоуменные лица.
– Вы не ослышались: всем покинуть дом!
Вместе с недовольными оперативниками она спустилась по лестнице, прошла мимо сидевшего в коридоре Руша, проводила их до выхода и выставила на улицу под дождь. Эдмундс, уходивший последним, остановился у выбитой входной двери и спросил:
– Тебя ждать?
– Нет, – сказала она, благодарно улыбаясь, – поезжай домой.
Когда они остались одни, Эмили, не говоря ни слова, села на грязный пол рядом с Рушем. Он, по всей видимости, был мыслями так далеко, что ничего не заметил. В отсутствие двери яростный дождь принялся заливать дальний конец коридора.
Несколько минут они сидели молча, потом Бакстер все же набралась смелости и решительно заявила:
– Я дерьмо! Полное и безоговорочное дерьмо.
Руш повернулся и бросил на нее взгляд.
– Этот рыжеволосый ботаник, этот зануда, который только что отсюда ушел, – начала Эмили. – Он единственный, кому я могу доверять во всем этом гребаном мире. Вот так. Больше никому. Я не доверяю даже своему парню. Мы уже восемь месяцев вместе, а я по-прежнему ему не доверяю. Я получаю отчеты о его финансах, потому что боюсь, что он может использовать меня, может причинить мне боль или… даже не знаю, что еще. Я жалкое существо, правда?
– Да, – задумчиво кивнул Руш, – действительно жалкое.
Они улыбнулись. Бакстер еще крепче обхватила себя руками, чтобы согреться.
– Это произошло вскоре после того, как мы купили эту развалину, – начал агент, обводя глазами полуразрушенный дом, – поехали в центр. Элли… снова заболевала… ее маленькие легкие… – он умолк, глядя, как дождь в конце коридора набирает силу. – Четверг, 7 июля 2005 года…
Бакстер ахнула и закрыла рукой рот – эта дата прочно сидит в памяти каждого лондонца.
– Мы ехали к врачу на Грейт-Ормонд-стрит. Сидели в метро, как самые обычные пассажиры. И тут все перестало быть обычным. Люди кричали. Кругом дым и пыль, они разъедали глаза. Но все это не имело значения, потому что я все еще держал дочку на руках – она была без сознания, но дышала. Ее маленькая ножка неестественно выгнулась…
Руш остановился, чтобы собраться с духом.
Бакстер не двигалась и молча ждала продолжения, все так же прикрыв рукой рот.
– Потом я увидел жену, она лежала недалеко под грудой обломков, в том самом месте, где на нас обрушилась крыша. Я знал, что спасти ее уже нельзя. Знал наверняка. Но все равно должен был попытаться. Тогда еще можно было вынести Элли. Люди побежали по туннелю в сторону Рассел-сквер. Но ведь без боя сдаваться нельзя, да? Я хватаюсь за эти железные листы без всякой надежды хотя бы сдвинуть их с места, хотя в действительности должен как можно скорее вынести Элли. Везде был дым и копоть: она не смогла с этим справиться. А потом, как это всегда бывает, обваливается еще один фрагмент крыши. Все, кто остался, запаниковали. Я тоже. Я хватаю Элли и бросаюсь в тоннель за остальными, но в этот момент кто-то кричит, что рельсы все еще могут быть под напряжением. И все остаются на месте. Я знаю, что могу вынести ее и спасти, но просто стою и жду, потому что никто не уходит. Никто. Толпа приняла решение, и я бездумно ей подчинился. Я не вытащил ее вовремя. Мог… но не вытащил.