Как бы то ни было, в половине десятого Грейси и дети уехали с Томасом в экипаже, едва втиснувшись в узкую кабину. Шарлотте поместиться было уже некуда, тем более что, приехав первыми, Питт и Грейси должны были открыть дом и принять вещи, когда их привезут. С другой стороны, Шарлотте было просто необходимо самой трижды убедиться в том, что все упаковано, ничто не оставлено, не забыто и все уложено так, как нужно, а дверь как следует заперта – в последний раз.
Когда все было уже готово и она дала возчикам новый адрес и повторила его еще на всякий случай, Шарлотта взяла две свои лучшие диванные подушки, расшитые шелками, которые были слишком хороши, чтобы доверить их мужчинам, и слишком велики, чтобы уложить в коробки. Шарлотта завернула их в старую простыню, закрыла входную дверь и, немного помедлив на ступеньках, оглянулась вокруг. Затем, взяв себя в руки, пошла по дорожке к воротам. Ей некогда было думать о счастье, которое она здесь пережила, или сожалеть о чем-то. Воспоминания нельзя оставить позади. Они часть твоего существа, их ты носишь в сердце.
Шарлотта подошла к воротам, открыла их, потом заперла и направилась по мостовой к остановке омнибуса, неся в руке узел с двумя подушками. Узел выглядел так, словно она несет белье для стирки, и Шарлотта была рада, что навстречу ей не попались знакомые.
Омнибус подошел через пять минут, и она благодарно поднялась по ступенькам, таща за собой узел.
– Извините, мисс, но с узлами сюда нельзя, – резко сказал кондуктор. На его круглом лице было написано полнейшее презрение. Он стоял прямо перед ней, выставив вперед подбородок, его медные пуговицы на форме сияли тоже очень повелительно и властно.
Шарлотта воззрилась на него в большом удивлении.
– Придется выйти, – приказал он. – Здесь не останется места для пассажиров, которые платят за проезд, если я буду пускать каждую прачку из Блумсбери, что тащатся сюда с…
– Но это не белье, – сказала негодующе Шарлотта, – это подушки.
– Мне все равно, что это такое, – ответил со смешком кондуктор, – пусть даже ночные рубашки королевы. Нельзя их сюда тащить. А теперь будь добра и слезь, чтобы мы могли ехать своей дорогой.
– Но я перевожу вещи в другой дом, – в отчаянии ответила Шарлотта. – Мой муж и дети уехали раньше, и я должна поспеть вместе с ними.
– Может быть, оно и так, но на моем омнибусе ты не поедешь. Во всяком случае, с этим узлом белья… Ты что, думаешь, это тебе повозка для вещей? – Он указал пальцем на мостовую. – И убирайся, прежде чем я не позвал полицейского и тебя не потащили в участок за причинение беспокойства.
Кто-то из пассажиров из глубины омнибуса подошел к выходу. Это был старый джентльмен с седыми усами и черной тростью.
– Да позвольте вы ехать этой бедняге, – сказал он кондуктору. – Я уверен, что места хватит, если она положит узел на колени.
– А вы садитесь, сэр, и не вмешивайтесь в то, что вас не касается, – скомандовал кондуктор. – Это мое дело.
– Но… – начал было опять джентльмен.
– Да садись ты, старая перечница! – крикнула какая-то женщина из омнибуса. – Не вмешивайся! Он знает, что делает. Боже ты мой, нельзя же, чтобы в омнибусах возили грязное белье! Что дальше-то будет?
– Но она же сказала, что это не белье.
Однако кондуктор грубо прервал джентльмена:
– Идите и садитесь на место, сэр, а то я вас тоже высажу! И мы, между прочим, ездим по расписанию, чтобы вы знали! – Он повернулся к Шарлотте. – А теперь, мисс, ты сама сойдешь или мне позвать ребят-полицейских, чтобы они тебя привлекли за нарушение спокойствия?
Шарлотта от ярости не могла вымолвить ни слова. Она с трудом перевела дыхание и сошла на тротуар. И только тогда подумала, что надо поблагодарить старого джентльмена, который пытался ей помочь, но было уже поздно, тем более что кучер рванул с места так неожиданно, что бедный джентльмен потерял равновесие, упал на кондуктора и с трудом выпрямился.
– Да где же ты была? – спросил Питт, глядя на нее во все глаза, когда она наконец приехала, таща свои подушки, вспотевшая, растрепанная, с горящими щеками и пылая от гнева.
– Пришлось нанять кэб, – ответила она, кипя от негодования. – Этот сосунок, этот свиненок, возомнивший себя должностным лицом, не пустил меня в омнибус!
– Что? – удивился Питт. – О чем ты говоришь? А у нас уже все привезли и половину распаковали.
– Этот наглый, высокомерный, глупый болван не пустил меня в омнибус с подушками, – гневно продолжала она.
– Почему же? – Томас нахмурился. Он видел, что жена так и кипит, но никак не мог взять в толк, в чем дело. – Что ты хочешь сказать? Разве это был не обычный омнибус?
– Да, конечно, это был обычный омнибус для всех желающих! – закричала она. – Но этот самонадеянный, напыщенный осленок решил, что у меня узел с бельем, и не позволил мне сесть. Он даже пригрозил вызвать полицию и отправить меня за решетку за нарушение спокойствия!
Рот Питта дрогнул, его глаза весело блеснули, но, помолчав немного, потому что распаленное гневом лицо Шарлотты не позволяло ему воспринять все случившееся как забавное происшествие, он выразил подобающее сочувствие.
– Извини. Дай-ка мне подушки, – и протянул руку.
Она сунула их ему.
– А где теперь рабочие? Не вижу их.
– Они пошли за угол в закусочную, чтобы позавтракать. Через полчаса вернутся и распакуют остальное. Грейси на кухне. – Томас оглядел гостиную, в которую они вошли. – Да, здесь действительно очень хорошо. Ты все сделала просто замечательно.
– Не пытайся меня успокоить, – сердито сказала Шарлотта. Но ей очень хотелось улыбнуться, и она фыркнула и тоже огляделась. Муж был прав: все выглядело прекрасно. – А где наши дети?
– В саду. Когда я видел их, Дэниел уже был на яблоне, а Джемайма нашла ежа и беседовала с ним.
– Хорошо, – она не могла удержать улыбки. – Как ты думаешь, им здесь нравится?
Ответ был написан у Томаса на лице, незачем было и спрашивать.
– А ты уже видел зеленую комнату наверху? Это будет наша спальня. Подожди, я сейчас тебе покажу.
Питт хотел было сказать, что у него совсем нет времени, но передумал.
От комнаты веяло спокойствием, сюда совсем не доносились уличный шум и суета. Ветер шелестел листвой, свет ложился яркими пятнами на стены. И никаких посторонних звуков. Томас почувствовал, что улыбается, и взглянул на Шарлотту. Лицо ее было полно ожидания.
– Да, – ответил он совершенно искренне. – Никогда еще за всю мою жизнь я не видел комнаты лучше этой.
День выборов выдался ветреным, со внезапно налетевшими ливнями и ярким солнцем вперемежку. Сразу после завтрака Джек ушел, и Эмили тоже не могла оставаться дома; она была вся как на иголках, хотя и знала, что мало чем может быть полезна Джеку и что сейчас ему недостаточно даже ее моральной поддержки.
Найджел Эттли тоже рано приехал. Он уверенно улыбался, болтал с друзьями и соратниками, но если бы кто пригляделся к нему повнимательнее, то заметил бы, что он уже не так самонадеян и заносчив, как прежде, и время от времени во взгляде его проскальзывает тревога.
Немногие мужчины, в то время удостоенные права голосовать, входили в помещение избирательного участка и опускали бюллетени. Потом выходили, не глядя по сторонам, и спешили прочь.
Медленно прошло утро. Эмили сновала вместе с Джеком то туда, то сюда и старалась придумать, что бы сказать ему такое подбодряющее, но не слишком, чтобы не дарить ему ложную надежду. И все же, наблюдая за посетителями участка, прислушиваясь к обрывкам разговоров, она, вопреки самой себе, не могла иногда не ощущать всплеска этой надежды.
В такой игре можно было или все выиграть, или все потерять. Завтра утром Джек или станет членом парламента – перед ним откроются большие возможности, на него будет возложена огромная ответственность, ему придется очень много работать, и он получит шанс прославиться, – или же окажется в стане побежденных, без положения, без службы, без профессии. А в парламенте будет сидеть Эттли, улыбающийся, самоуверенный победитель. И ей придется утешать Джека, вновь помогать поверить в себя и снова на что-то надеяться, а самой отдаться какому-то другому важному делу.