Пролог
Холодное, острое до нечувствительного, лезвие прошлось легко, извращенно ласкающе, совсем неглубоко по коже, художественно обрисовав грудь. После облегчительной прохлады выступала алая кровь, искусно красивыми струями стекая вниз от раны, и наступала боль, не слишком сильная еще, но я уже знала, почему эта пытка есть в арсенале самого жуткого палача на свете.
Так он будил меня сегодня.
Руки и ноги вновь кандалами прикованы к кровати. Заботливо обшитые бархатом изнутри, они растягивали меня в развратной, ставшей страшной, позе звезды.
– Доброе утро, моя единственная, – вкрадчиво протянул тот же любимый и ненавистный голос моего Палача.
Бледное, слегка вытянутое, худощавое лицо с орлиным носом с непроницаемым холодным выражением смотрело на меня сверху вниз опасным, пронзительным серым, словно пыль, взглядом. Это был взгляд НЕчеловека — существа. Самого опасного в королевстве, внушающего страх каждому здравомыслящему или даже не очень существа. Под такой взгляд боялся попасть любой, хочет он жить или не особо. Потому что Палач умел приносить боль такую, что смерть покажется недоступным милосердием… Но со мной он мягок.
– Не сегодня, пожалуйста, нет! – обреченно взмолилась я. Хотя умом понимала, что у него нет жалости, ужас перед перспективой пытки вытеснял любые доводы разума.
Он улыбнулся. Страшной, многообещающей улыбкой, заставившей мое сердце совершить кульбит… От страха? Или любви?
И лезвие, выдержавшее эту кроткую паузу, вернулось кистью на мое тело, рисуя прекрасный и кошмарный орнамент. Постепенно мука нарастала, стоны боли становились громче и протяжнее, переходящие в крики отчаяния. Я просила, умоляла, клялась и кричала, вопила и проклинала его имя – а Палач все так же улыбался, наслаждаясь, упиваясь моими страданиями.
Раскрасив верх полностью, скальпель направился ниже, обведя бедра, после переместившись на их внутреннюю сторону… и сквозь боль, сквозь слезы, я испытала возбуждение.
– Ненавижу! – Через рыдания, срывая связки окончательно, выкрикнула я.
Он лишь рассмеялся. Бархатистым, пробирающим, благодушным смехом со снисходительностью в глазах. Знал, что лгу. И в то же время говорю чистую правду.
Самое чувствительное место, давно навсегда лишенное мешающих ему волосков, постыдно влажное и горячее, откликнулось особо пронзительной болью. Вопль вылетел из горла уже хрипом, и мир взорвался омерзительной смесью муки и эйфории.
– Совершенство. – Слова искреннего восхищения прозвучали уже где-то за гранью истощенного сознания, все еще сосредоточенного на боли окровавленного целиком тела. – Ты невероятна, моя единственная…
Болевой шок – роскошь, мне недоступная. Я могла выдержать все, в этом мое проклятье... Он звал это даром.
Сквозь устало полуприкрытые веки, скрепя челюстью, чувствуя вкус крошащихся зубов и время от времени тихонько поскуливая от все непрекращающегося страдания, я наблюдала, как холодная улыбка его смягчается до нежной извиняющейся, и вздрогнула, когда он протянул руку – но всего лишь, чтобы поправить растрепавшиеся по подушке длинные черные волосы, а затем любовно погладить костяшками пальцев по щеке, стирая влагу, пропитавшую все мое лицо.
– Тише, милая, – искренне сочувственно протянул Палач. – Все закончилось, закончилось…
Я тихонько всхлипнула. Как же я его ненавижу! Ненавижу! Ненавижу…
Последнее, как заведенная, уже шептала вслух, плача навзрыд под его вниманием. Боль неотвратимо утихала…
Глава первая. Профессия Палача
Звонкий стук каблуков по плитке отчетливым эхом отдавался от стен и отзывался в ушах легким звоном.
Коридор все продолжался и продолжался — строгий, пусть и богатый, но скучный и абсолютно однотипный, отчего казалось, что конца ему не будет и нужную дверь я не найду. Само здание, здание первого императорского суда, снаружи напоминало красивую, элитную… тюрьму. Чем, по сути, и являлось в многочисленных сетях подвала. Ведь здесь обитал ОН – Палач, к которому я шла сегодня добровольно.
Все такая же строгая темноволосая лиесса на ресепшне, предварительно наградив шокированным взглядом, мол, так с катушек ни один псих еще не сходил, направила меня в сто восьмой кабинет. Иронично самый последний, символично как по здешней нумерации, так и по последовательности жизни осужденного.
Наконец нужные двери предстали напротив. Светлые, украшенные черным орнаментом по дорогому белому дереву…