И тут случилось нечто жуткое. Холодные губы коснулись окровавленной кожи, причиняя муку содранной спине, и мерзко, нечеловечески холодный же язык прошелся по ней.
Взвизгнув из последней мочи, я бесполезно содрогнулась, из животного отчаяния пытаясь вырваться, в ответ слыша только короткий снисходительный смешок чудовища. И он начал пить.
Монстр!
Я ощущала его глотки, чувствовала и слышала отвратительно лакающий язык и рыдала в голос. Было страшно, больно, противно и… и в очередной раз он своими действиями разжигал развратное желание. Намерения Палача стали очевидны, когда сильные, властные, уверенные руки легли мне на груди и, одновременно с тем, что творил Палач с моей спиной, сжимали и мяли их, иногда с силой щипая и так болезненно затвердевшие соски и вырывая стон за стоном.
Я хотела его! Боже мой, как я его хотела! После всей боли, вися на цепях с исполосованной спиной, обнаружив действительное подтверждение всяким слухам о жуткой сущности Палача, я хотела, чтобы он грубо, даже с элементами болезненного, взял меня, вновь и вновь, подарил наконец разрядку и делал с моим телом все, что вздумается!
Вдруг раздался смех. Тихий, бархатисто ласкающий слух, продлившийся не больше трех секунд, но шокировавший. Как же должен смеяться Палач? Как… чудовище, наверное. Но его смех, как и голос, будил во мне аномальное желание склонить голову и преклонить колени, сдаться, отдаться. Боже…
Еще раз лизнув напоследок, Палач оторвался от своего «перекуса» и обошел кругом, чтобы остановиться в метре, с садистским интересом разглядывая мой нетронутый перед.
Я задрожала в очередном приступе, не в силах отвести глаз от холодной улыбки его губ. Тело было сейчас словно оголенный нерв, и хватало одного лишь дуновения воздуха, как мурашки устраивали бойню. Стук собственного сердца, будто я пробежала марафон и не меньше, заглушал все остальное.
Боль в спине сводила с ума до обморока, в который непременно впал бы кто другой. Но… я не могла. Еще никогда, что бы ни случилось, никакая травма не могла заставить меня слечь более чем на день для восстановления, и ни разу, даже когда сломала разом две руки с костью наружу, мне не посчастливилось испытать шок, чтобы хотя бы оттянуть время до мучений. Боль словно преследовала меня всю сознательную жизнь и, наверное, иронично попасть в руки мастера пыток и существа, питающегося этим чувством.
Пока я терялась от потока самых убийственных ощущений, Палач достал откуда-то ленту и, вплотную приблизившись, завязал мне глаза тревожно алым шелком. Какое-то накаленное добела мгновение ничего не происходило. Палач умело нажимал на те точки, что нужны, и сейчас — на тишину. Тишина опускалась на обострившийся слух неестественно громкой, чувство неизвестности и страха усиливали дрожь до сумасшествия, слезы хлынули снова, насквозь промачивая ткань.
Затем губ коснулись его губы. Так нежно, так трепетно, так чувственно и осторожно, что, на секунду опешив, я и забыла, где нахожусь и кто рядом. Он целовал долго, давал прочувствовать и подхватить, а руки его ласково погрузились в мои волосы, массируя и заставляя млеть…
Очнувшееся сознание вопило об обмане, настораживалось в ожидании, когда же Палач дернет пряди, грубо укусит, и ладонь, разрыхляя раны, причинит жуткие страдания, всего лишь проведя по спине. Но этого все не происходило. Я обмирала от его прикосновений, подавалась вперед, чтобы коснуться закаменевшими сосками его тела, со стоном целовала в ответ и требовала еще — больше, сильнее!
Все оборвалось резко. Палач просто отпрянул, и горящее тело опять стало трясти. Никогда в жизни я не испытывала такого возбуждения, хотя не могу сказать, что мои два партнера за двадцать три года были в этом мастерами. Возможно, мне просто не с чем сравнивать? Но кто еще может распалять одним поцелуем до такой степени во время того, как только что избивал плетью? Словно умирающая от сильнейшей жажды, я изнывала от голодной истомы, извивалась ужом и искала его ласк, желала плоского удовольствия так, как зависимая — наркотиков. Медленно слетала с катушек, пока Палач наблюдал за моей экзекуцией, наверняка также наслаждаясь этим, как и предыдущей пыткой. И то, что происходило сейчас, как я вскоре осознала, была не меньшим истязанием, чем плетьми. Пытка желанием…
Так продолжалось еще бесконечность. Счет времени я потеряла, так что не могла понять, мучил ли он меня с минуту или оставил на час медленно, жутко медленно остывать. Но к тому моменту, как пальцы легонько коснулись обильно увлажнившихся складок внизу, где гладко было все выбрито, я все еще находилась на грани и, охнув, тотчас выгнулась, пытаясь насадиться на них. Цепи звонко зазвенели, препятствуя моему порыву, и кандалы впились в запястья примешивающейся болью.