Обжигает. Пламя обжигает кожу, поднимается по телу вверх смертельно болезненной щекоткой, быстро разъедает ткани, и собственный крик застывает в горле отвратительным комом сорванных связок.
Мне больно!
Они шепчут, шепчут в моей голове, не умолкая, напоминая: “Ребенок плакал до последнего мгновения”. Мой ребенок плакал, пока не обвалился последний потолок. А я не смогла... Не захотела его спасти.
Слезы разрывают меня изнутри. Горькие, тяжелые, они рвутся наружу хриплыми всхлипами, отбирая дыхание, заставляя меня задыхаться еще сильнее.
И поделом.
Это моя вина.
***
Кошмар обрывается резко, на остатке моего судорожно вдоха, на полукрике. Это стало уже привычным. Каждый раз в такие ночи мне казалось, что вот в это утро я не проснусь, так и сгину в пламени своей памяти, захлебнусь горькой гарью из прошлого, и моя боль наконец-то утихнет, угаснет мучающий груз моей вины, но... этого не происходит. И я просыпаюсь, проклиная себя, ненавидя себя.
Только было все же отличие в этом моем пробуждении от обычных предшествующих. В этот раз меня разбудили.
— Почему? — Этот голос заставляет меня вздрогнуть всем телом, и новая волна дрожи накрывает с головой. Я узнала говорящего раньше, чем смутное со сна зрение немного прояснилось, и лихорадочно вспоминаю, чем оборвалась последняя сцена с ним, но в голове туман.
Серые глаза Палача оказываются совсем близко от меня. Более того, пугающий и пугающе влекущий меня мужчина сидел прямо на постели рядом со мной, разглядывая меня странно задумчиво.
Я стремительно села, судорожно делая дыша и буквально слыша барабанную дробь своего пульса. Одеяла на мне не было, ровно как и чего-либо другого, прикрывающего тело, но к этому я даже успела уже немного привыкнуть и особо бурной реакции собственная нагота не вызвала. Ошарашило другое — я никак не могла вспомнить, что случилось после того, как мы должны были “просто поговорить”. Это не на шутку беспокоило, потому что у меня в жизни не было провалов в памяти — тоже одно из моих даров и проклятий.
В комнате была полутьма. Свет едва пробивался сквозь багряные тяжелые занавеси, которые наглухо закрывали, смею предположить, большие окна, и если и пробивался, то из-за цвета своей преграды тоже окрашивался в темный тревожно-красный. Оттого и все в помещении, — в общем-то, кроме огромной кровати здесь больше ничего не было, — включая постельное белье и аккуратно собранного пока сбоку балдахина над ложей, казалось такого же тошнотворно кровавого оттенка. Впрочем, обернувшись на место, где только что лежала, я обнаружила, что оставленные моей спиной алые следы все равно ярко различаются даже среди такой цветовой гаммы.
Все еще в ступоре, я вдруг поняла, что ничего не болит, и даже в растерянности завела назад руку, чтобы почувствовать вместо боли разодранных ран... Рубцы шрамов.
На мой шокированный взгляд Палач ответил легкой улыбкой.
— Так почему, Вэлери?
Мое непонимание происходящего лишь возросло. Что за нелепый вопрос, что мог он, черт побери, значить? И что случилось, что я отключилась и не могу вспомнить?
Улыбаться он перестал и посерьезнел.
— О чем вы? — Не выдержав, спросила я, неосознанным жестом подтянув колени к груди и обнявши себя в совершенной растерянности.
— Почему ты пришла ко мне. Это то, о чем шел наш разговор, — невозмутимо ответили мне все же.
Я помрачнела.
— Вы ведь читали меня и все знаете. Этот сон — вы меня погрузили в него, верно? И вы его видели со мной, вы все знаете!
Голос дрожал и моментами срывался в нотках истерики. Я поймала себя на том, что слышу, как обвиняю Палача, хотя, на самом деле, не я ли его просила, не сама ли пришла? Хотелось одернуть себя, но сказанного не воротишь.
На его лице мелькнула опасная тень.
— Я спрашиваю — ты отвечаешь, — медленно, вкрадчиво произнес он, и я чуть не вскрикнула, почувствовав на своей коленке его холодную ладонь, чуть сжавшую. — Объясняй, Вэлери, мне интересно.
Меня как будто облили ледяной водой из ведра, и стало невыносимо тяжело дышать... Снова. Я не хотела рассказывать, это было мне пыткой много хуже, чем предыдущая. Физическая боль, муки не шли ни в какое сравнение с моральной, которую причиняло мне лишнее напоминание о том случае.
Но под пронзительно холодным взглядом Палача слова сами вырывались из горла, и онемевшие губы шевелились сами:
— В тот день мой муж вернулся домой нетрезвым...