Марина замерла. В ее платье – тонком, шелковом – холод пробирал до костей, но она старалась не думать об этом.
– Имя жертвы выяснили? – спросила она тихо.
– Сергей Нефедов, – ответил Илья. – Хозяин и директор этого завода. Нашли сотрудники вечером, когда стали развешивать тушки после забоя.
– Время смерти?
– Криминалисты не могут сказать точно. Тело успело замерзнуть.
Марина кивнула и шагнула вперед. Подошла ближе, заставляя себя смотреть, запоминать, анализировать. Она не отворачивалась. Она никогда не отворачивалась. Даже когда к горлу подкатывала тошнота.
Вокруг тела сновал старший криминалист Леонид Шувалов. Он делал снимки с разных ракурсов и попутно наговаривал что-то в диктофон.
– Что видишь? – спросил Леонид, даже не обернувшись на подошедшего следователя. Всегда узнавал ее по шагам.
Они работали вместе много лет, и у них была своя игра: Марина смотрит, потом говорит, что заметила. Леонид проверяет.
Марина некоторое время изучала труп. Осмотрела места распила – края костей были ровными, без сколов. Пила работала на высоких оборотах. Она перевела взгляд на руки жертвы – пальцы сведены судорогой, ногти сломаны, под ногтями – вмятинки. Словно он вцепился во что-то изо всех сил. Потом – шея. За ухом.
– Он был жив, когда его распилили, – сказала Марина. Голос прозвучал ровно, будто она говорила о чем-то совершенно обыденном. – Пила работала быстро, но не настолько, чтобы он умер от болевого шока сразу. Судя по позе и следам на пальцах, он цеплялся за стол. Его распилили прямо здесь, в цеху, на одном из столов с механической пилой. Я видела их, когда шла сюда.
Леонид поднял голову, заинтересованно сощурился.
– Дальше.
Марина обошла тело вокруг, осмотрела запястья и шею, кивнула сама себе.
– Его обездвижили, – она указала на маленькую красную точку за ухом жертвы. – Чем-то вроде транквилизатора или сильного миорелаксанта. Чтобы был в сознании, но не мог двигаться и кричать. Убийца хотел, чтобы Нефедов все видел. Понимал, что происходит. Чувствовал каждое движение пилы. До того, как транквилизатор подействовал полностью, жертва из последний сил цеплялась за стол.
Тишина в морозилке стала абсолютной. Даже криминалисты замерли.
– Транквилизатор? – Леонид подошел ближе, склонился над указанным местом. Вытащил лупу, посмотрел. Секунд через десять выпрямился. – Я не заметил. Черт возьми, Марина, я не заметил.
Она поежилась – холод пробирал насквозь. Платье было совсем не предназначено для морозильной камеры. Она мысленно поблагодарила Павла за пиджак, хотя и он не сильно спасал.
– Дальше, – сказала она, поворачиваясь к Илье. – На парковке стоит джип. Дорогой, запыленный, с потеками от дождя на стекле. Дождь был прошлой ночью. Если машина там стояла, значит, жертва приехала на ней, но не исключено, что убийца мог привезти на нем Нефедова. Проверьте владельца. Опросите сотрудников – особенно охранников, особенно тех, кто был на смене прошлой ночью. Камеры. Все записи. И найдите стол, на котором его пилили. На нем должны быть следы крови.
– Есть, – кивнул Илья и скрылся за дверью.
Марина направилась к выходу, но на пороге ее окликнул Быков.
– Скворцова.
Она обернулась. Начальник стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на нее с тем выражением, которое она знала очень хорошо: смесь уважения и требования беспрекословного подчинения.
– Если мы хотим поговорить, – сказала она, – давайте выйдем отсюда. Иначе у вас будет еще один труп.
На улице, несмотря на сгустившиеся сумерки, было тепло – почти ласково после ледяного ада морозилки. Марина глубоко вдохнула воздух, пахнущий пылью и ржавчиной, и повернулась к Быкову. К ним подошли мэр и начальник полиции.
– Марина Сергеевна, – начал мэр, и его голос дрожал. – Нефедов был… он много сделал для города. Это ужасная трагедия. Мы рассчитываем на вас.
– Я изложу свои соображения, – сказала она четко, без лишних эмоций. – Убийство не спонтанное. Оно планировалось. Орудие – пила для разделки туш, доступная любому сотруднику, но использована она была с определенным навыком. Убийца либо работает на мясокомбинате, либо имеет опыт обращения с таким оборудованием. Жертву обездвижили – значит, убийца боялся сопротивления или криков, либо хотел, чтобы Нефедов страдал осознанно. Я склоняюсь ко второму. Это личное. Очень личное. Казнь, если хотите.