Мужчины переглянулись. Марина замолчала, собираясь с мыслями.
– На сегодня я здесь закончила. Мне нужны записи с камер видеонаблюдения. И найдите стол, на котором его разделывали. Экспертиза должна дать данные по препарату, которым его обездвижили. И по времени смерти – хотя в морозилке это будет сложно.
Быков кивнул.
– На вас большие надежды, Скворцова. Нефедов – важная фигура. Город ждет результатов.
– Город их получит, – ответила Марина.
Она посмотрела на свои туфли, запачканные в какой-то бурой жиже, и вдруг остро, до физической боли ей захотелось оказаться в том гостиничном номере. В джакузи. На шелковых простынях. В объятиях Павла.
Но вместо этого она попрощалась с начальством и поехала домой.
Дома было тихо и тепло. Вася спал в своей кровати, раскинувшись звездочкой. Паша лежал в их спальне, поверх одеяла, в футболке и домашних штанах, и, судя по ровному дыханию, спал уже глубоко.
Марина скинула туфли, прошла в ванную, долго стояла под горячим душем, смывая с себя холод морозилки, запах крови и чужой смерти. Потом надела пижаму, бесшумно скользнула в постель.
Павел, не просыпаясь, потянулся к ней, поцеловал в плечо, обнял – привычно, во сне, и сразу задышал ровнее. А Марина осталась лежать с открытыми глазами, глядя в потолок, где плясали тени от уличных фонарей.
«Кем бы ты ни был, – подумала она о том, кто оставил тело Сергея Нефедова висеть среди свиных туш, – ты монстр. Настоящий монстр. И я тебя найду».
Она закрыла глаза. Охота началась.
Глава 3.
Утро еще толком не началось, а летняя жара уже сводила с ума.
Марина шла по коридору морга, и каждый шаг давался ей с трудом – не от усталости, а от липкого, тяжелого воздуха, который, казалось, просачивался даже сюда, в это царство смерти и формалина. Кондиционеры работали на полную, но они лишь гнали по коридору затхлую прохладу, которая не спасала, а только подчеркивала духоту снаружи. За толстыми стенами уже вовсю пылало солнце, и Марина знала: к полудню столбики термометров доползут до сорока, и работать в таком пекле будет невыносимо.
Но сейчас ее голова кипела от совсем другого жара.
Она вспомнила сегодняшнее утро – то самое, которое началось не с кофе и не с будильника. Началось оно с того, что она проснулась от поцелуя в затылок. Павел уже не спал – лежал рядом, поглаживал ее плечо и смотрел на нее так, что у нее внутри все переворачивалось. Она повернулась к нему, еще сонная, и он прошептал:
– Ты вчера так быстро убежала…
– Я извинилась, – ответила она хрипло.
– Этого мало.
И она стала извиняться снова. Долго, старательно, с полной отдачей. В разных позах – пока Вася спал в своей комнате, и мир был только для них двоих. К концу этого долгого разговора Марина была потная, липкая, совершенно без сил – и невероятно, до головокружения довольная. Павел лежал рядом, такой же обессиленный, и улыбался в потолок.
– Я тебя прощаю, – сказал он.
– Очень великодушно.
Она тогда рассмеялась, прижалась к нему, чувствуя, как его сердце бьется в унисон с ее. Все было идеально. Просто идеально.
А потом он спросил.
– Марин… а давай заведем еще одного?
Она замерла. В голове, только что пустой и счастливой, вдруг стало тесно. Слишком тесно.
– Что? – переспросила она, хотя отлично расслышала.
– Ребенка. Вася – он уже большой. Семь лет. Он вчера мне сказал, что хочет братика или сестричку… И я тоже. Я хочу от тебя ребенка. Потому что очень люблю.
Она тоже любила. Очень. Но декрет означал выпасть из работы на год, а то и на два. Оставить дела, которые вела, – кому? Илья хороший напарник, но он не потянет ее уровень. А вернуться потом, когда все изменится, когда новые люди займут ее место, когда она станет «девочкой из декрета» …
И вторые роды… Первые были тяжелыми. Очень. Она до сих пор помнила тот страх – когда что-то пошло не так, когда врачи забегали, закапали капельницы, а она лежала и смотрела в яркий свет операционной и думала, что не увидит Васю.
Она не сказала этого Павлу. Не смогла.
– Я подумаю, – ответила она, отводя взгляд.
Он не настаивал. Просто поцеловал ее в висок и встал готовить завтрак. Но она видела – он огорчился. Это был первый прямой вопрос, но далеко не первый намек. Последние пару месяцев он постоянно говорил о детях, о том, как хорошо, когда в доме шумно, о том, что он всегда мечтал иметь большую семью. Она делала вид, что не замечает. Теперь притворяться больше не получалось.